Головокружение от ошибок | Forbes.ru
$59.26
69.68
ММВБ2160.75
BRENT64.01
RTS1149.88
GOLD1244.59

Головокружение от ошибок

читайте также
+131 просмотров за суткиВ режиме экономии: каждый третий россиянин сокращает расходы +76 просмотров за суткиНемецкий характер. Как глава люксовой марки Laurèl выстоял в тяжелые времена +11347 просмотров за суткиМинфин предложил сократить число льготников +42 просмотров за суткиБудет ли кризис на рынке жилой недвижимости в Москве? +18 просмотров за суткиОбуздание инфляции: рост цен больше не будет источником дохода +7 просмотров за суткиНовая реформа. Чубайс рассказал, когда в России наступит энергетический кризис +4 просмотров за суткиОпыт двадцатилетия. Стоит ли ждать повторения азиатского кризиса в ближайшем будущем Само пройдет: больше половины россиян экономит на лекарствах Страх и жадность на emerging markets: пора выходить из нирваны или на этот раз все по-другому? Too big or not too big: как дальше развиваться крупным российским частным банкам Управляемая рецессия: станут ли мировые финансовые проблемы менее острыми? Отдых и путешествия вместо одежды и обуви: на чем готовы экономить россияне? +10 просмотров за суткиЗловещая шестерка: что погубит российскую экономику Греф пообещал подарить клиентам еще один день в неделю и показал видеоролик о ценности времени +1 просмотров за суткиСколько в России надо зарабатывать для «нормальной» жизни? Свежие данные от социологов +7 просмотров за суткиРецессия закончилась: ВВП России растет уже два квартала подряд +8 просмотров за суткиКризис в строительстве: что должно предпринять государство? Эпоха перемен: в чем миллионеры видят угрозу для своих инвестиций? Борьба за ресурсы: начинается война за космос и океан Глобальный кризис: роль монопольного доступа к ресурсам уходит в прошлое Потеря ориентира. Как популизм стал одной из ключевых проблем политической повестки развитых стран
#кризис 03.02.2009 00:00

Головокружение от ошибок

Владимир Мау Forbes Contributor
Правительства всего мира пытаются погасить кризис социалистическими методами. Но есть черта, за которую Россия не должна переступать

«В этот год политические ярлыки утратили всякий смысл. Правительства, каких бы взглядов они ни придерживались, национализируют банки и вкачивают деньги в экономику. Как теперь отличишь левого от правого, либерала от консерватора, социалиста от капиталиста, кейнсианца от монетариста?» Эти слова редактора Financial Times Europe Джона Торнхилла очень точно отражают шок, который пережила в 2008 году политическая и интеллектуальная элита современного мира. Неожиданность кризиса и быстрота погружения обернулись принятием беспорядочных мер, большинство которых порывает с экономическими доктринами и политическими традициями, еще недавно казавшимися незыблемыми.

Желая придать принимаемым мерам хоть какую-то внутреннюю связность, некоторые предпочитают видеть в судорогах экономической политики последних месяцев кейнсианство. Фраза «We are all Keynesians now», вынесенная на обложку журнала Times в начале 1960-х, опять становится популярной. Как и почти полвека назад, к имени Кейнса прибегают как к символу государственного интервенционизма, противоположного экономическому либерализму, — безотносительно к тому, что великий экономист писал и думал на самом деле. Когда фразу с обложки Times повторил Ричард Никсон, он использовал авторитетное имя для введения государственного регулирования цен, но вряд ли Джон Мейнард Кейнс подписался бы под экономической политикой американской администрации того времени. Склонные к рефлексии политики воспринимают повальное увлечение Кейнсом со скепсисом и иронией: министр финансов ФРГ Пер Штайнбрюк (между прочим, социал-демократ) охарактеризовал действия своих партнеров по ЕС как «вульгарное кейнсианство» и сравнил их с «леммингами, прыгающими со скалы».

Люди вообще и политики в частности любят придавать своим действиям ореол фундаментальности. Сегодняшние ссылки на Кейнса столь же уместны, как ссылки советских времен на Маркса. Такова человеческая природа, и с ней не поспоришь. Однако важно видеть реальные процессы, которые стоят за теми или иными экономико-политическими мерами, тенденции и последствия принимаемых решений.

Если отвлечься от освященного историей слова «кейнсианство», то большинство принимаемых решений так или иначе укладывается в понятия дирижизм, социализм и популизм. Они взаимосвязаны, но не тождественны.

К дирижистским мерам относится принятие индивидуальных решений институтами власти, выбор ими (а не рынком) правых и виноватых, а также готовность государства указывать экономическим агентам, какие услуги они должны оказывать и какие товары производить. Ситуация с Lehman Brothers с одной стороны и с Bear Stearns, AIG и CitiBank с другой плохо поддается рыночной интерпретации. Кто-то «наверху» решил разобраться с одним финансовым институтом и помочь другим, как это и должно происходить в централизованно управляемой экономике.

Следующим вполне естественным шагом становится принятие правительственных решений относительно характера деятельности фактически национализированных институтов. Британский премьер-министр Гордон Браун пообещал побуждать попавшие под контроль правительства банки вкладывать больше средств в малый бизнес. Того же требуют и от российских госбанков, невзирая на то, как это отразится на качестве их портфелей. Поддержка малого бизнеса, конечно, святое дело, любимое всеми современными правительствами. Однако последствия такого рода решений нетрудно спрогнозировать: если власти дают банку указания, куда вкладывать деньги, то они должны будут национализировать его убытки, когда эти политически заданные инвестиции окажутся неэффективными. Господдержка и неэффективность вложений образуют замкнутый круг.

К социалистическим мерам относится обобществление (или национализация) рисков. Спасая должников и наполняя банки капиталом, увеличивая гарантии по частным вкладам, государство берет на себя риски за решения всех основных участников хозяйственной жизни — и банкиров, и вкладчиков, и заемщиков. Под сомнение ставится фундаментальный принцип капитализма — личная ответственность за свои решения. В России политика национализации убытков делает на следующем шаге неизбежной национализацию рисков. Начинается этот процесс в банковском секторе, но через банки гарантии распространяются и на все другие компании и сектора.

Очень серьезную трансформацию претерпевает святая святых всякой социально-экономической системы — отношения собственности. Предоставление финансовой помощи компаниям, попавшим в тяжелое положение, оборачивается их фактической национализацией. Она осуществляется по крайней мере по трем каналам: через выкуп долгов отдельных фирм, через рекапитализацию в обмен на акции, а также путем инфляции накопленных обязательств. Государства склонны взять на себя все пассивы (обязательства) финансовых учреждений — как путем гарантий, так и прямого вливания капитала. Помощь финансовым институтам сопровождается размыванием пакетов, принадлежащих частным собственникам. Права частной собственности ставятся под сомнение.

Нарастают риски популизма. Начало рецессии резко активизирует призывы помочь товаропроизводителям. Забавно читать в аналитических отчетах западных банков хорошо знакомые по российскому опыту 1990-х годов призывы к широкой бюджетной и денежной экспансии с целью «поддержания устойчивого совокупного спроса». Если бы еще недавно с такими предложениями выступила Россия или какая-либо другая страна с развивающимися рынками, аналитики отреагировали бы на это жесткой критикой — и были бы совершенно правы.

Раздача дешевых денег товаропроизводителям неизбежно приведет к ускорению инфляции. Но дилемма «инфляция — экономический рост» чисто американская. Россия (как и большинство других стран) не обладает станком, печатающим резервную валюту. Денежный популизм у нас будет не стимулировать рост, а провоцировать бегство от рубля.

Социалистические тенденции с высокой вероятностью будут задавать тон в экономической политике не только в разгар кризиса, но и с началом выхода из него. В значительной мере это поколенческая проблема. И у нас, и на Западе выросло поколение, которое не жило ни при советском социализме, ни при западном дирижизме. Провалы интервенционизма они воспринимают не как следствие пороков, присущих государственному регулированию, а как чисто технократическую проблему — просто предки не умели менеджерски правильно решить задачу госрегулирования. Надо признать, что этатизм (и в этом смысле социализм) идет к нам из Соединенных Штатов: Барак Обама открыто порывает с идеологией ограниченного государства, характерной для всех его предшественников начиная с Рональда Рейгана. Мы возвращаемся к идеологии «большого государства», что признают даже либеральные экономисты из команды Обамы.

Поколенческие колебания в экономической политике не новость в истории нового времени. Это очень точно подметил Николай Бунге, министр финансов в начале царствования Александра III. Размышляя о судьбах российского реформаторства, он писал, что из-за сложностей прошлых реформ «люди благомыслящие начали снова вопить о надзоре и контроле со стороны государства и даже о замене государственною деятельностью частной. В этом направлении мы продолжаем преуспевать и теперь, когда хотят, чтобы государство занялось в обширных размерах торговлей хлебом и снабжением им многомиллионного населения… Кажется, невозможно идти далее, если не допустить, что государству следует пахать, сеять и жать, а затем издавать все газеты и журналы, писать повести и романы и подвизаться на поприще искусств и науки». В конце XIX столетия эти слова могли звучать иронически — а оказались пророческими: государство ХХ века действительно пахало и сеяло, писало романы и руководило композиторами.

Но либеральная повестка не умерла. Сегодня она гораздо более актуальна, чем на рубеже XIX–XX веков, в эпоху индустриализма, крупных хозяйственных форм и вызываемой ими централизации экономической и политической жизни. Современные гибкие технологии объективно тяготеют к либеральному регулированию: в условиях высокой неопределенности технического прогресса государство должно больше оставлять на усмотрение свободных сил рынка, иначе экономика будет обречена на хроническое отставание.

«Левый поворот», наблюдаемый в странах с укоренившейся капиталистической традицией, напоминает резкий переход от военного коммунизма к нэпу. Еще в марте 1921 года ничего не предвещало отказа от жесткой модели, в которой видели начало осуществления коммунистической мечты. И вдруг несколькими неделями позднее происходит резкий поворот в сторону восстановления рыночных отношений. Что случилось? Кронштадтское восстание едва не уничтожило советскую власть, и большевистское руководство извлекло из него правильные уроки. Новая экономическая политика должна была снять конфликты, ослабить социальное напряжение, восстановить экономический рост. Нэп, по словам Ленина, вводился «всерьез и надолго», но «не навсегда».

Поворот к социализму — это, несомненно, попытка получить время для передышки, переосмыслить ценности. Пока еще рано судить, надолго ли он. Но точно не навсегда. Всякое избыточное госрегулирование противоречит гибкому и динамичному характеру современных производительных сил, вызовам постиндустриальной эпохи — так же как рыночная стихия плохо монтировалась с задачами ускоренной индустриализации начала ХХ века. Именно поэтому рыночная модель нэпа была свернута уже через несколько лет. И поэтому же вряд ли можно говорить про нынешние этатистско-социалистические тенденции, что они «всерьез и надолго».

 Быстрый выход из кризиса сделает, скорее всего, большинство мер государственного регулирования просто ненужными. Затяжной характер кризиса избавит от иллюзий относительно того, что государственное вмешательство в экономику («вульгарное кейнсианство») сможет лечить провалы рынка. Даже сейчас очевидно: аргумент, что финансовый кризис продемонстрировал необходимость более активного государственного регулирования, основан на элементарной логической ошибке. Государство регулировало эти рынки, и оно не справилось с их регулированием. Как заметил один американский конгрессмен, «не дерегулирование вызвало этот кризис. Его вызвала неразбериха среди регуляторов, каждый из которых слишком узко смотрел на все более интегрированные рынки». И нет никаких оснований считать, что это же государство впредь будет регулировать финансовые рынки лучше. Другое дело, что нужны новые решения, повышающие прозрачность и устойчивость финансовых рынков.

Исчерпание финансовых возможностей госвмешательства (что произойдет довольно быстро) неизбежно сделает вновь актуальным требование, которое было сформулировано в конце 1980-х, когда советская система погружалась в пучину кризиса: если у государства нет ресурсов, то дайте больше свободы.

Даже в условиях нарастания этатистских тенденций экономическая политика должна ориентироваться на принципы, буквально выстраданные Россией в кризисные 1990-е годы.

Во-первых, смягчая последствия кризиса, надо прежде всего помогать работникам, а не предприятиям, не менеджерам и не акционерам. За годы бума накопилось немало структурных перекосов (а многие остались с советских времен), и попытка поддерживать на плаву предприятия будет лишь сдерживать прогрессивные структурные сдвиги в народном хозяйстве. Государство должно обеспечивать прежде всего социально-политическую стабильность, а не поддерживать конкретный бизнес.

Во-вторых, стремясь смягчить социальные последствия кризиса, не стоит возлагать большие надежды на общественные работы. Мы много читали о них в советских учебниках истории («как было у них»), но не учитываем, что это был феномен индустриального общества, когда большую часть высвобождаемых работников составляли заводские «синие воротнички». Вряд ли привлечение финансовых аналитиков к общественным работам принесет кому-то пользу. Сейчас гораздо шире могут и должны использоваться образовательные программы, открывающие возможность переосмысления своей жизненной стратегии и переквалификации. Затраты на эти программы будут не выше, чем на общественные работы, зато они дадут значимый эффект при выходе из кризиса.

В-третьих, необходимо минимизировать масштабы перекладывания ответственности на государство. А если государство готово спасать тот или иной бизнес, оно должно это делать публично и по известным для всех правилам.

В-четвертых, уже сейчас следовало бы сформулировать внятную повестку будущей приватизации. В результате кризиса государство, по-видимому, значительно расширит список принадлежащих ему активов, но не сможет обеспечить адекватный контроль над эффективностью управления ими. Это может воссоздать хорошо известную из начала 1990-х годов ситуацию «красных директоров», фактически бесконтрольно распоряжавшихся предприятиями, то есть имевших права собственника без мотивации собственника. Этого можно избежать, только если менеджмент знает: придет реальный собственник, перед которым придется держать ответ.

В-пятых, надо максимально избегать принятия протекционистских мер, ограничения международной конкуренции. Эффективнее всего защитит российских товаропроизводителей политика валютного курса, не допускающая избыточного укрепления рубля. Девальвация, в отличие от тарифных мер, хороша уже тем, что она действует равно и на всех, ее нельзя коррумпировать, пролоббировав более выгодные для себя импортные тарифы.

Наконец, в-шестых (это могло бы быть и во-первых), необходимо обеспечивать макроэкономическую стабильность и даже при наличии социалистических тенденций не допускать в политику экономического популизма. Ведь отсутствие популизма является показателем зрелости национальной элиты.

 

Закрыть
Уведомление в браузере
Будь в курсе самого главного.
Новости и идеи для бизнеса -
не чаще двух раз в день.
Подписаться