03.02.2009 00:00

Инстинкт вместо идеи

Федор Лукьянов Forbes Contributor
Кризис дает государствам шанс преодолеть инстинкт национализма

Пару лет назад, когда многие поверили, что «новая экономика» способна избежать кризисов, поскольку несет выгоду всем, ученый-международник Стэнли Хоффман отмечал: «Экономическая жизнь идет на глобальном уровне, но люди продолжают идентифицировать себя с определенной нацией… Мир... все еще не знаком с коллективным сознанием и коллективной солидарностью. То, к чему не стремятся отдельные государства, мировой рынок не в силах сделать самостоятельно».

Кризис ярко высветил это кардинальное противоречие современного мироустройства. Процессы носят всеобъемлющий характер, а политическое мышление в основном по-прежнему замкнуто в национальных рамках. Да и вообще государства-нации возвращают себе центральное место в международной системе вопреки тому, что ожидалось еще лет восемь назад. Почему?

Во-первых, глобализация ведет к определенной унификации, что влечет за собой желание защитить привычные формы существования. Предсказуемость в хаотическом мире без границ олицетворяет государство, а не всесильный рынок.

Во-вторых, острота всеобщей конкуренции требует концентрации ресурсов для достижения целей, а это государство все равно может сделать лучше, чем негосударственные структуры.

В-третьих, ослабление роли государств привело к росту нестабильности, поскольку транснациональные структуры далеко не всегда нацелены на созидание и, как правило, недоговороспособны. Террористические сети — самый яркий, но не единственный пример этого.

Но есть причина и более отвлеченная — очередное изменение движущих сил мировой политики.

В эпоху Крестовых походов и религиозных войн приводными ремнями служили идеологии, имевшие в ту пору обличье религий. С того момента, как в XVII веке в Европе возникли национальные государства, содержание международных отношений стали определять не идеологические мотивы, а соперничество держав. В XIX веке противостояния отражали конкуренцию за сферы влияния и стремление изменить баланс сил. Нарастание противоречий закончилось всплеском шовинизма и катастрофой Первой мировой войны.

Ее следствием стало появление тоталитарных идеологий, наложивших отпечаток на всю европейскую и мировую политику ХХ столетия. Но распад тоталитарных систем не означал деидеологизации. Крах коммунистической идеи в ее советском воплощении был истолкован как триумф идеи либеральной. Однако ее приверженцы недооценили один существенный фактор. Тот же Стэнли Хоффман писал: «Светские религии», которые вели между собой столь кровавые битвы в прошлом веке, сегодня мертвы. Однако… живее всех живых остается национализм».

В третьем мире пробудились те, кто раньше был «придавлен» идеологическим разделом планеты. Перераспределение производственных мощностей и контроля над ресурсами в пользу развивающихся стран сопровождается их растущим демографическим превосходством над миром развитым. Все это вкупе со стремлением к историческому реваншу подхлестывает национализм — политический и экономический.

Например, исламизм во многом выполняет сегодня ту же функцию, что левая идея полвека назад, а боевики движения «Хезболла» или талибы — это современный, хотя и намного более пугающий, аналог «барбудос» конца 1950-х. Збигнев Бжезинский с тревогой писал о том, что США, взвалившие на себя ответственность «последнего суверена» на международной арене, не отдают себе отчета в масштабах политической активизации третьего мира, которая заметна повсюду — от Латинской Америки до Пакистана.

Мало того, конец холодной войны привел к возникновению десятков новых государств. Дезинтеграция СССР, Югославии, Чехословакии дала импульс суверенизации и опять-таки национализму, неизбежному спутнику государственного строительства. Она также разожгла борьбу крупных держав за передел вышедшего из равновесия геополитического «рынка».

По мнению британского исследователя Анатоля Ливена, за годы президентства Джорджа Буша-младшего сформировался феномен «американского национализма»: сочетание культа военно-политического и морального превосходства США с представлением о бесспорности собственной идеологической модели. Как единственная сверхдержава Америка не ограничена видимыми сдержками и противовесами. Произошло окончательное переплетение идей и геополитических целей, а демократический пафос стал инструментом отстаивания национальных интересов.

Такие страны, как Китай или Россия, также руководствуются исключительно национальными интересами (точнее тем, что под ними в данный момент понимают), а не идеологией. В китайской политике все подчинено цели поддержания внутренней стабильности, в российской — стремлению утвердить свое место в ряду ведущих держав.

Кризис дает шанс государствам осознать коллективный интерес и попытаться преодолеть националистический инстинкт самозащиты. Но понимание экономической целесообразности может оказаться слабее, чем конкурентная природа государств. Как заметил представитель чикагской школы политического реализма Джон Миршаймер, они в первую очередь стремятся не к процветанию, а к максимизации собственной безопасности. Это же часто путь к еще более острым конфликтам.

Новости партнеров