03.08.2009 00:00

Миф Полтавы

Как повлияла на российское самосознание битва, выигранная 300 лет назад.

Дрожь охватывала все мое мальчишеское существо, когда с экрана старого кинотеатра Петр Великий обращался к строю закаленных в боях усачей: «Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. Итак, не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия, благочестие, слава и благосостояние ее!» Эта поистине античная речь царя-воина накануне Полтавского сражения 27 июня 1709 года до сих пор воспроизводится во всех учебниках, романах, фильмах. Лишь став историком, я узнал, что ничего подобного Петр не произносил. Горький вкус обмана с тех пор отравляет это детское воспоминание…

Полтавская битва, самое важное событие русской истории XVIII века, по-прежнему живет в массовой памяти, на которой зиждется восприятие России как нашей Родины, Отечества. Название дотоле малоизвестного украинского городка как-то по-особому звучит в России. Это символ — такой же как «Куликово поле», «Бородино», «Сталинград». Если гений Петра сделал Полтаву непременной частью русской истории, то Пушкин обессмертил ее своей поэмой, которая будет существовать, пока говорят и думают по-русски.

Но поэма Пушкина — лишь одна из интерпретаций, из которых за последние 300 лет сложился миф Полтавы, или запечатлевшаяся в национальном сознании версия того, что произошло жарким утром в июне 1709 года. Попробуем разобрать этот миф, как разбирают кочан капусты, отделяя один лист от другого, пока не доберемся до кочерыжки.

Извещение о победе было опубликовано в газете «Ведомости» в виде письма государя царевичу Алексею. Вскоре это письмо напечатали большим тиражом как листовку и огласили во всех церквях. Таким образом общество узнало о Полтаве из личной переписки царя с наследником, ставшей из совершенно секретной вдруг публичной. Расчет тут верный: в сознании слышащих эти письма с церковного амвона — а тогда амвон был вроде позднейшей радиоточки — царь и царевич тотчас попадали в один семантический ряд с полтавской победой, навсегда вписывались в победный контекст.

Вообще-то победители вначале испытывали не меньшее потрясение, чем разбитые ими шведы. В первых письмах сразу же после битвы Петр называл победу «неслыханною», «неописанной», «нечаемой», да к тому же еще и легкой — упорные и умелые дотоле шведы вдруг скисли и побежали как зайцы. Но не писать же турецкому султану или английской королеве о нежданности, а тем более о легкости достигнутой победы! Выход был найден традиционный: это, мол, Господь благословил наше справедливое оружие! Так и было сказано в грамотах, которые начали рассылать по миру.

Воля Господа, неисповедимость путей его cразу же попали в «кочерыжку», первооснову мифа Полтавы. А потом на нее стали накручиваться другие слои интерпретаций. Автором их был человек незаурядный — ректор Киево-Могилянской духовной академии Феофан Прокопович, торжественно встречавший возвращавшегося с Полтавского поля Петра. В знаменитом Софийском соборе в Киеве Феофан произнес в честь победителей «Слово похвальное». Оно очень понравилось Петру и навек снискало Феофану царскую милость.

В проповеди Феофана прозвучали яркие образы, которые навсегда запечатлелись в русском сознании. Петр, как человек эпохи барокко, сам всегда ценил образность и исторические параллели. Первое, что вспомнил в день сражения царь, — это сравнение Карла XII c Фаэтоном. Сын бога солнца Гелиоса решил поуправлять солнечной колесницей, но не справился с огненными конями, опасно приблизился к земле и чуть не спалил ее. Так и самоуверенный шведский король ввергнул землю в огонь войны. Но тут Зевс (читай: Петр Великий) с Олимпа заметил грядущую катастрофу и, точно зенитчик, ударом молнии сбил колесницу с неба.

В поисках образов Феофан пошел дальше царя. В Полтавской победе он нашел параллели не только с античностью. Настоящим открытием Феофана стали библейские аналогии. Он обыграл зазнайство Карла, который «одного себя считал непобедимым», и вышел на перспективную для пропаганды и искусства тему библейского героя Самсона, победившего льва. Так случилось, что 27 июня — день Полтавы — является днем святого Самсония, а льва мы видим на гербе Швеции. Как заиграла эта находка в семантическом поле полтавского мифа! Фонтан, скульптурная группа «Самсон, раздирающий пасть льву», навечно стал символом Петергофа, Петербурга, Петра, Полтавы.

Миф Полтавы постепенно обрастал придуманными подробностями, которые хорошо вписывались в его общую структуру. Таков знаменитый тост Петра, поднятый после сражения за здоровье своих учителей — шведских генералов, посаженных за стол победителя. Современные исследования показывают, что, во-первых, царь не раз повторял мысль о том, что шведы, нанося поражения русским, тем самым учили их воевать и… научили на свою голову. Во-вторых, Петр действительно после сражения сидел за одним столом со шведскими генералами, вернул им шпаги, но тоста такого не произносил. Впервые тост появился в посвященном Петру сочинении французского писателя Фонтенеля «Слово похвальное» в 1725 году, то есть в год смерти Петра, а потом пошел бродить по страницам книг.

Феофан впервые сказал, что под Полтавой Россия не просто победила могучего противника, а защитила свою независимость, ибо шведы «думали установить над Россией свое господство». Эта мысль впоследствии особенно полюбилась массовому сознанию и пропаганде: угрозы России порой были реальны, а на извечном противостоянии Западу строится наш менталитет и до сих пор.

С мыслью о защите независимости тесно связана идея, что с Полтавской победы начинается истинное величие России, ее превращение в мировую непобедимую державу. Это Феофан первый утверждал, что Россия вообще непобедима из-за ее географии, ибо «все западные государства по сравнению с великой Россией как реки против безмерного океана».

Мысль о бесконечности, безмерности русского «океана», «моря», в котором неизбежно погибнут все пришлые враги, стала русской аксиомой. И до сих пор не люди, не их таланты и достижения, а обширность территории — наша абсолютная ценность, наша гордость. Во время наступления Наполеона на Москву в 1812 году один из сановников, Федор Ростопчин, писал Александру I: «Ваша империя имеет двух могущественных защитников в ее обширности и климате… Император России будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске». Это заблуждение порой дорого обходилось России. Когда летом 1942-го Красная армия после крупнейших поражений начала стремительно отступать, был опубликован знаменитый приказ Сталина №227 «Ни шагу назад». Этот на редкость честный, лишенный лицемерия и трескучей марксистской риторики документ прямо опровергал исторический стереотип: «Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения, и что хлеба у нас всегда будет в избытке…». Между тем «каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону. Из этого следует, что пора кончать отступление. Ни шагу назад!»

Но вернемся в Софийский собор, к Феофану. Он честно сказал прямо в глаза царю, что победой при Полтаве Россия обязана только ему лично! Присоединимся к пронырливому царедворцу. Действительно, Петр проявил на поле боя личное мужество, хотя смерть была рядом. Вряд ли с Карлом мог бы справиться медлительный, готовый отступать да хоть до Тобольска фельдмаршал Шереметьев. По своей горячности погубил бы армию отчаянный Меншиков. И только Петр сочетал осторожность и риск, предусмотрительность и решимость.

А теперь о широко растиражированной речи Петра перед битвой. Впервые появилась она в сочинении о Петре, написанном… Феофаном. Увы! Это апокриф, выдумка. В «Журнале или Поденных записках» Петра Великого — их редактировал сам царь — упоминается, что Петр действительно произнес речь. Он сказал: «Делайте, братия, так, как я буду делать, и все, с помощию Всевышнего, будет добро. За победою, после трудов, воспоследуете покой», т. е. получите отдых. И никаких трескучих фраз про судьбы России…

Важно, что сказанные царем слова были очень естественны, в стилистике его поведения: во всем он подавал своему народу пример, как нужно честно, профессионально, с умом служить Отечеству. Но для мифа Полтавы эти скромные, даже обыденные слова Петра были недостаточны: гремящий фанфарами, победный, триумфальный эпилог требовал иных, возвышенных и пышных слов пролога. Неудивительно, что не подлинные слова Петра, а слова Феофана были отлиты в бронзе на памятнике в Полтаве. Украсил в стиле барокко Феофан и другой известный эпизод Полтавы. Если в «Гистории Свейской войны», написанной Петром, сказано, что в сражении на царе «шляпа пулей прострелена», то Феофан сообщает нам, что «железный желудь пройде сквозь шлем твой». Так же красовитее!

Шляпа Петра с простреленным полем хранится в Эрмитаже. Несомненно, эпизод этот — свидетельство мужества Петра, подъехавшего к противнику на предельную дистанцию: ружейная пуля того времени сохраняла убойную силу до ста метров. Но для мифологического сознания этого мало. Поэтому согласно легендам и солдатским песням в царя Петра попало три пули: одна — в шляпу, другая — в седло и третья — в нагрудный крест. Так происходит сакрализация участия Петра в сражении: сам Бог защитил православного царя своим крестом.

Другим знаком высшей милости стала деревянная Спасская церковь в Полтаве, возле которой защитники крепости целовали крест на верность присяге. Полтавское сражение как особое, освященное Богом деяние нашло подтверждение в явлении чудотворной иконы Казанской Божией Матери из села Каплуновка Харьковской губернии, которая не позволила шведам сжечь деревянный храм, в котором она стояла. Чуть позже перед боем икону якобы носили перед войском и ею благословляли воинов. Утверждали, что на Полтавском поле была и древняя икона-складень, посвященная Сергию Радонежскому, которая впоследствии была и на Бородинском поле. Ее же якобы брал с собой на Балканы, на войну с турками за освобождение славян император Александр II.

Упоминание чудотворной иконы Богородицы, как и имени Сергия Радонежского, сразу же вводило событие под Полтавой в священный круг угодных Богу деяний русских людей. Чудотворные иконы служили щитом против Тамерлана, поляков, Наполеона, а имя Сергия Радонежского неразрывно связано с победной Куликовской битвой 1380 года. Все это придавало мифу Полтавы высоко духовный, сакральный смысл.

Да и в светской жизни Петр стремился сделать имя Полтавы, как бы теперь сказали, «брендом победы», навечно прославить его. Уже 5 декабря 1709 года царь заложил в Петербурге 54-пушечный корабль, названный «Полтавой». День Полтавского сражения сразу вошел в число важнейших календарных светских праздников, стал частью имперского времени. Петр праздновал его каждый год, несмотря ни на что. Так было и 27 июня 1718 года, на следующий день после того, как в застенке по указу царя был убит его сын и наследник царевич Алексей.

Нет русской жизни без литературы. В 1824 году вышла в свет поэма Кондратия Рылеева «Войнаровский», в которой декабрист затронул прежде почти запретную, табуированную тему Мазепы. Стереотип об украинском гетмане как об изменнике был одним из краеугольных в мифе Полтавы. Никто не опровергал даже заведомого наговора на гетмана в указах Петра, будто Мазепа «с общего согласия» со шведами и поляками хотел «Малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение польское и церкви Божии и святые монастыри отдать в унию».

Из-за всего этого о Мазепе в России не писали, но зато все читали, что о нем писал за границей Вольтер. А он в «Истории Карла XII» сообщал, что «Украина всегда хотела быть свободной» и что отважный и предприимчивый гетман Мазепа «хотел добиться независимости». Все знали и Байрона, который в своей поэме восторженно воспел Мазепу. Рылеев первым пытался воспоследовать знатным иностранцам. Он смело поставил вопрос о невиновности гетмана, говорящего:

И Петр, и я — мы оба правы;

Как он, и я живу для славы.

Для пользы родины моей…

Через четыре года после «Войнаровского» была опубликована пушкинская «Полтава». Для государственника Пушкина гетман — предатель. Но поэт попытался проникнуть в личный мир Мазепы. И это очеловечило изменника, что было необычно — ведь предатель всегда уродлив, отвратителен и гнусен, и для истинного патриота в его внутреннем мире нет ничего интересного! Более того, поэт показал, что и государственный преступник может сильно любить, быть поэтичным и нежным, в свои семьдесят лет он еще в состоянии привязать к себе юную деву. Это, кстати, больше всего раздражало критику, которая, можно сказать, неистовствовала при словах: «Она, обняв его колени, // Слова любви ему твердит».

Рылеев и Пушкин невольно способствовали тому, что от гармоничного имперского мифа Полтавы, где Мазепа — предатель, отпочковался новый, уже украинский миф Мазепы. Выведенный за рамки имперского мифа Полтавы гетман уже не воспринимался изменником. В исторической памяти украинцев он зажил новой жизнью национального героя, подобно Вашингтону, Франклину, Боливару, Сан-Мартину в обеих Америках. Ведь они, будучи подданными своих королей (английского и испанского), тоже числились изменниками и, несомненно, были бы казнены как клятвопреступники и предатели.

Самым крупным из всех полтавских юбилеев стал 200-летний в 1909 году. Он отмечался с особой пышностью, был тщательно продуман, охватил всю элиту, армию, военно-учебные заведения. Людям нашего времени, тем более гражданским, не понять тех чувств, которые при имени Полтавы испытывали русские военные, жившие в мире святых для них корпоративных традиций. Истинным счастьем, высочайшей честью для молодого офицера было назначение служить в одном из полков, которые участвовали в Полтавском сражении, — а таких полков к началу ХХ века сохранилось сорок. Мысль об исключительном значении Полтавы выразил организатор торжеств генерал Бильдерлинг в газете «Русский инвалид»: «Как Дмитрий Донской на Куликовом поле, так Петр Великий под Полтавой спас честь России и положил основание могуществу Российской империи. Поэтому Полтавский бой, названный Петром «Русским Воскресеньем», является для нас национальным праздником». Сто лет назад на Полтавском поле построились почти все полки, которые участвовали в битве. Присутствовало все правительство во главе с Петром Столыпиным, Госсовет, Дума, Сенат, Синод. Все они встречали императора Николая II и великих князей. Торжество началось с панихиды над братским захоронением русских воинов, которое местные жители называют «Шведской могилой». Потом были маневры, парад, другие торжества…

После свержения монархии о Полтаве надолго забыли, пока возвращение к имперским традициям при Сталине, а потом и Отечественная война отчасти не возродили миф о Полтаве. В 1939 году была скромная попытка отметить 230-летний юбилей, что выразилось в ремонте памятников на поле боя, в 1950 году открыли музей истории Полтавской битвы, а к 275-летию с большим запозданием «Поле Полтавской битвы» было объявлено государственным историко-культурным заповедником.

Советские редакторы в полтавском мифе многое исправили в духе марксизма. Во-первых, непропорционально много внимания стали уделять «партизанской войне против шведских оккупантов», которая увязывалась даже с «классовой борьбой народа против эксплуататоров» в облике мазепинцев. Во-вторых, события 1708–1709 годов расценивались как «совместная борьба украинского и русского народа против иностранных захватчиков». А события вокруг перехода Мазепы к шведам объявлялись подтверждением «нерушимой, вечной дружбы украинского, белорусского и русского народов».

Сейчас все иначе. И имперские, и советские трактовки мифа уже не подходят ни России, ни Украине. Кажется примечательным название конференции, проводимой в Полтаве: «Полтавское сражение: территория Украины». На сайте города Полтавы висят отрывки из работ классика украинской историографии Грушевского, а также анонимные тексты, трактующие события в том ключе, что Петр «задумав скористатися з прилучення Мазепы до шведiв, щоб зробити кiнець Гетьманщинi…, щоб Малую Росiю к рукам прiбрать». О самом сражении в этих текстах ничего не сказано.

Еще более запутанная ситуация в России. День Полтавы внесен в число «Дней воинской славы России», но при этом дата сражения в законе указана неверно: при переводе с юлианского на григорианский календарь допущена грубая ошибка — вместо 11 дней к дате 27 июня прибавлено 13, в результате День Полтавы празднуется не 8, а 10 июля. Мне неизвестно о каких-либо общенациональных торжествах, хотя ощущение наследства Полтавы живо в исторической памяти народа до сих пор. Опросы показывают, что из крайне убогого багажа исторических знаний большинство россиян отчетливо выделяют и не путают такие связи: «Петр — Полтава — шведы», «Кутузов — Бородино — французы». Скажем за это спасибо Пушкину и Лермонтову, ибо при этом большинство респондентов не в состоянии ответить, например, на вопрос, в каком веке жили Петр Великий и Карл XII.

Автор — профессор, главный научный сотрудник Санкт-Петербургского Института истории РАН

Новости партнеров
Закрыть
Уведомление в браузере
Будь в курсе самого главного.
Новости и идеи для бизнеса -
не чаще двух раз в день.
Подписаться