«Не стоит ли решение о вводе наших войск оформить как-то по государственной линии?» | Forbes.ru
$58.94
69.32
ММВБ2129.47
BRENT63.07
RTS1138.41
GOLD1244.67

«Не стоит ли решение о вводе наших войск оформить как-то по государственной линии?»

читайте также
Girl Power: как стараниями одной девушки возник женский футбол в Афганистане Реальное влияние: итоги лоббистской деятельности при Обаме Оправданный историей: как Фидель Кастро пережил всех друзей и врагов «Россиянозамещение»: как Турция развивает халяльный туризм Кошмар социологов: кто будет кандидатом от правых на французских выборах +3 просмотров за суткиПартия, соратники, семья: кто стоит ближе к Трампу +11 просмотров за суткиДжокер демократов: после поражения Клинтон Между импичментом и системностью: выбор Дональда Трампа +8 просмотров за суткиНепредсказуемость миропорядка. Несбывшиеся надежды 2000-х и роль России +1 просмотров за суткиТрамп и Путин: Bromance после выборов +5 просмотров за суткиМосул будет взят: кто останется после ухода ИГИЛ +2 просмотров за суткиС кем России скоро придется иметь дело во Франции Как страны Ближнего Востока реагируют на победу Трампа Трамп — ожидаемая неожиданность +4 просмотров за суткиВыборы в Конгресс США: борьба за будущее Америки +3 просмотров за суткиВыбор из двух зол: как американцы проголосуют на выборах президента Наследие Обамы: что придётся решать новому президенту США на Ближнем Востоке Что будет с "Исламским государством" после потери территорий +6 просмотров за суткиА если Трамп? Как рынки отреагируют на президентские выборы в США Трампанутый мир +5 просмотров за суткиНовые вызовы и возможности на рынке недвижимости Лондона

«Не стоит ли решение о вводе наших войск оформить как-то по государственной линии?»

фото из архива А. Дышева
Как советское руководство принимало решение о начале войны, которая ускорила распад СССР

Санкция Совета Федерации на ввод российских войск в Сирию заставляет вспомнить войну, которую Советский Союз вел в Афганистане. Год назад Forbes уже публиковал отрывок из книги британского дипломата и бывшего посла Великобритании в СССР и России Родрика Брейтвейта «Афган: русские на войне». Тогда актуальности вышедшей в 2013 году в издательстве АСТ: CORPUS книге придавали боевые действия в Донбассе. И вот появился другой повод.

Настроения Москвы меняются

Убийство Тараки явилось поворотным пунктом. Брежнев принял эту новость особенно тяжело. Он обещал защитить Тараки: “Какой же это подонок — Амин: задушить человека, с которым вместе делал революцию... Разве можно верить моему слову, если все мои заверения в поддержке и защите остаются словами?” Андропов, подавленный неспособностью своего ведомства контролировать события, теперь намеревался заменить Амина на политика посговорчивее.

Андропов особенно выделял сообщения об участившихся контактах Амина с Западом. Есть доказательства, писал он, что у Амина есть контакты в с ЦРУ: они, возможно, завербовали его, когда он учился в США в 60-х годах. ЦРУ пытается создать “нео-Оттоманскую империю”, в которую могли бы, кроме Афганистана, войти южные республики СССР. Советская система ПВО не сможет защитить цели в южных республиках — скажем, космодром Байконур, — если американцы разместят ракеты в Афганистане. Афганские запасы урана станут доступны иранцам и пакистанцам. Пакистану, возможно, удастся приобрести южные провинции Афганистана. Если Амин действительно собирается переориентировать внешнюю политику страны на Запад, это сорвет советские усилия по сохранению Афганистана как дружественной стабильной страны, буферной зоны на южной границе СССР. Между тем антисоветские настроения в Афганистане росли. Бабрак Кармаль и другие эмигранты просили СССР повлиять на политическую ситуацию в Афганистане, пусть даже силой оружия. Советский Союз должен действовать решительно: сместить Амина и упрочить афганский режим.

Но эта катастрофа стала не только личным провалом. Несмотря на то, что к афганским военным и гражданским организациям была прикомандирована масса советников, несмотря на всю экономическую, военную и политическую помощь, которую выделил Советский Союз, правительство СССР и его представители в Кабуле оказались бессильны повлиять на ситуацию в столице Афганистана, они выглядели беспомощными. Их человека, Тараки, переиграли, и он заплатил за это жизнью. Советское влияние в Кабуле практически сошло на нет. Амин, победивший в борьбе за власть, вел дела ужасно и с удивительной жестокостью. Едва ли СССР мог оставить этот вызов без внимания. Одной из главных движущих сил советской политики в следующие три месяца стало намерение поквитаться за унижение и восстановить контроль над ситуацией.

Настроение Москвы изменилось, и смещение Амина — при необходимости военным путем — теперь казалось вполне вероятным. В срочном порядке подняли прежние чрезвычайные планы. Главного военного советника в Кабуле генерал-лейтенанта Горелова вызвали в Москву в сентябре для обсуждения ситуации, а потом в октябре — на встречу с Огарковым, Устиновым, Андроповым, Громыко и Пономаревым. Во время второго визита Горелова сопровождал генерал-майор Василий Заплатин, который с 1978 года работал советником начальника главного политуправления афганской армии. Горелов охарактеризовал Амина как человека волевого, трудолюбивого работника, исключительно умелого организатора и, по собственному утверждению, друга Советского Союза. Амин, по словам Горелова, действительно был хитрым, лживым и склонным беспощадно подавлять любую оппозицию. Но и Горелов, и Заплатин полагали, что советские власти смогли бы работать с Амином. Что касается афганской армии, то она, по мнению Горелова, была способна справиться с мятежниками, хотя и не дотягивала до современных стандартов. На вопрос о том, будет ли афганская армия сражаться с советской армией, он ответил, что никогда, и эта оценка оказалась верной. Но истинный смысл этого вопроса Горелов понял только потом.

Естественно, Москва теперь искала козлов отпущения, на которых можно было бы свалить крах своей афганской политики. На эту роль напрашивались советские представители в Кабуле. В ноябре Горелова сменил генерал-лейтенант Султан Магометов, а главного советника министра внутренних дел генерала Веселкова — генерал Косоговский. Пользы от посла Пузанова в любом случае уже не было, учитывая, насколько враждебно к нему относился Амин. Пузанова, “учитывая его неоднократные просьбы”, отозвали в Москву и отправили на пенсию. Хотя Пузанов был высокопоставленным членом партии, имел за плечами выдающуюся дипломатическую карьеру и провел в Афганистане семь лет — дольше, чем какой-либо другой советский посол до или после него, — никто не удосужился выслушать его отчет или узнать его мнение. На замену Пузанову пришел Фикрят Табеев — первый секретарь обкома КПСС Татарской АССР, который прибыл в Кабул 26 ноября. Его назначили в такой спешке, что он практически ничего не знал о ситуации в Афганистане и даже не слышал о расколе в компартии Афганистана. Первые дни в Кабуле Табеев посвятил подготовке визита Амина в Москву. Никто не предупредил его, что Москва уже обдумывает решение вопроса с Амином. Сам Амин еще праздновал победу над Пузановым, этим “парчамистом”, как он его называл, и во время одной из первых встреч с новым послом заявил Табееву: “Надеюсь, вы учли судьбу своего предшественника”.

Генерала Заплатина отозвали 10 декабря, когда уже принималось окончательное решение. Он вновь заверил Огаркова и Устинова, что афганская армия справится с задачей. Лояльность Амина Советскому Союзу, по его словам, ни в малейшей степени не должна подвергаться сомнению. Устинов раздраженно заметил: “У вас у всех там разные оценки, а нам здесь решение принимать”. Об отправке войск ничего не говорилось, только Огарков что-то буркнул о возможности военных действий. Заплатин прямо заявил, что не видит в этом никакой необходимости.

Таким образом, советских чиновников, сомневавшихся в целесообразности применения силы, вывели из игры или проигнорировали. И, похоже, лишь сотрудники КГБ в Кабуле имели согласованную и последовательную позицию: от Амина следует избавиться. В разгар кризиса высшие советские чиновники в Кабуле имели слабое представление об Афганистане, а то и вообще никакого.

 

Решение

Ситуация в Афганистане ухудшалась. В ноябре Амин, пытаясь возложить вину за эксцессы на своего предшественника, опубликовал официальный список ликвидированных после апрельского переворота 1978 года. В нем значилось двенадцать тысяч человек. Амин усиливал террор против своих оппонентов. На столе он держал портрет Сталина, а от советских упреков отмахивался: “Товарищ Сталин научил нас, как строить социализм в отсталой стране... Сначала будет больно, а потом будет очень хорошо!” По данным одного иностранного ученого, в период между коммунистическим переворотом и советским вторжением в одной только тюрьме Пули-Чархи могло быть казнено до двадцати семи тысяч человек. После прихода советских войск были обнаружены массовые захоронения в Герате и Бамиане. По другим оценкам, за 1979 год могли быть убиты пятьдесят тысяч человек, а то и больше. Многие афганцы бежали в Пакистан и Иран. Как обычно, точную статистику получить не удается.

Несмотря на репрессии, волнения продолжались. В середине октября взбунтовались части 7-й стрелковой дивизии, базировавшейся на окраинах Кабула. Амин использовал войска и авиацию для усмирения непокорных племен. Этих мер было недостаточно. Амин держал под контролем всего 20% территории страны, и с каждым днем управляемая им территория сокращалась.

Советское руководство все еще не было уверено в необходимости крупной войсковой операции. Не произошло ничего такого, что изменило бы тезис восьмимесячной давности: военное вмешательство в Афганистане повредит советским интересам. Однако теперь события стремительно выходили из-под контроля, и подготовка к насильственной смене власти в Кабуле стала приобретать конкретные очертания.

В начале ноября КГБ привез в Москву Бабрака Кармаля и других потенциальных членов альтернативного афганского правительства.

Первая переброска войск, напрямую связанная с возможной операцией против Амина, была санкционирована только 6 декабря. В тот день Политбюро одобрило предложение Андропова и Огаркова отправить в Кабул пятьсот человек, не пытаясь скрыть их принадлежность к советским Вооруженным силам. В конце концов, Амин неоднократно донимал русских своими требованиями прислать мотострелковый батальон для защиты его резиденции.

Восьмого декабря Брежнев встретился с Андроповым, Громыко, Сусловым и Устиновым, чтобы детально обсудить ситуацию и взвесить все за и против ввода советских войск. Стенограмма этого совещания пока не опубликована.

Десятого декабря Устинов вызвал Огаркова и сообщил, что Политбюро приняло предварительное решение отправить войска в Афганистан на временной основе. Он приказал Огаркову составить план переброски 75 000-80 000 солдат. Огарков был изумлен и разозлен: он в принципе выступал против отправки войск, так как это не имело никакого смысла. К тому же 75 000 в любом случае недостаточно. Устинов бросил сердито: не дело Огаркова поучать Политбюро, его задача — выполнять приказы.

В тот же день Огаркова вызвали в кабинет Брежнева. Там уже находились Андропов, Громыко и Устинов. Огарков повторил свои аргументы: афганскую проблему следует урегулировать политическими средствами; афганцы всегда нетерпимо относились к присутствию иностранцев на своей земле; советские войска, скорее всего, будут втянуты в военные операции даже против своего желания. Участники совещания остались глухи к его аргументам, хотя сообщили, что принципиальное решение об отправке войск пока не принято.

Вечером, на совещании высших офицеров Министерства обороны, Устинов доложил, что решение об использовании военной силы в Афганистане будет принято в самом скором времени. Затем он начал отдавать устные распоряжения, которые Генштаб превращал в письменные приказы. Началась мобилизация войск на афганской границе. Десантные и другие элитные части начали прибывать в Туркменистан со всего СССР.

Решающее заседание Политбюро состоялось 12 декабря. Присутствовали Брежнев, Суслов, Андропов, Устинов и Громыко. Были там и другие, хотя потом утверждалось, что заседание было закрытым. Совещанию была представлен меморандум Андропова, в котором говорилось, что после убийства Тараки в результате массовых репрессий, проводимых Амином, ситуация в партии, армии и государственном аппарате резко обострилась.

 

Эти аргументы были не такими уж надуманными. В 1979 году эксперты ЦРУ рассматривали возможность перенесения из Ирана в Афганистан станций радиотехнической разведки, которые закрыл Хомейни. В начале ноября в Тегеране взяли в заложники американских дипломатов, и политика США стала менее предсказуемой. Советские опасения по поводу безопасности республик Средней Азии имели некоторое основание. Они подтвердились впоследствии, когда моджахеды, а затем и “Талибан” начали действовать в Таджикистане и Узбекистане вместе с исламской оппозицией.

Западные и даже некоторые российские историки склонялись к тому, что советскими политиками завладела паранойя, что они просто выдумывали обоснования для вторжения. Возможно, это тоже имело место. Но в атмосфере холодной войны каждая сторона имела склонность преувеличивать угрозу, исходящую от другой стороны, и исходить из самых негативных сценариев: это было гораздо надежнее, чем надеяться на лучшее. Позже аналитики обращали внимание на совпадение: решение НАТО разместить в Европе ракеты “Першинг-2” было принято в тот же день, когда Политбюро вынесло свое судьбоносное решение по Афганистану. Но учитывая, насколько сложны и запутанны процедуры принятия решений в большинстве правительств, маловероятно, что новости о ракетах серьезно повлияли бы на мнение членов Политбюро, даже если бы они достигли их ушей к этому моменту.

Был ли Амин завербован ЦРУ и вступало ли оно в контакты с ним, до сих пор неясно. Возможно, это был отвлекающий маневр. В начале 1979 года посол Дабс спросил шефа местного отделения ЦРУ: правда ли, что Амин — агент ЦРУ? Тот заверил его, что это не так. Русские знали, что с февраля 1979 года Амин пять раз встречался с Амштутцем — исполняющим обязанности главы посольства США после убийства Дабса. Они не смогли выяснить, что происходило на этих встречах. Но для Амина было бы естественно последовать примеру Дауда и перестраховаться, сделав ставку сразу на обе стороны.

Возможно, как доказывали потом некоторые американцы, у США и не было в отношении Афганистана планов такого рода, какие им приписывали советские власти. Но тогда русские не могли быть в этом уверены. Так что, видимо, неизбежна была ориентация на самый худший вариант: укрепление позиций врага прямо на южной границе СССР.

Андропов при поддержке Устинова доказывал, что эти соображения сами по себе оправдывают военное вмешательство. Он заметил, что в Кабуле уже есть два советских батальона, и этого хватит для проведения успешной операции. Суждение Андропова было чрезвычайно оптимистичным, военные с ним принципиально не согласились. Однако Андропов добавил, что будет разумно разместить ближе к границе дополнительные силы, которые можно использовать, скажем, против мятежников.

Собравшиеся единодушно решили ввести войска. Никаких официальных записей совещания не велось. Черненко зафиксировал решение в коротком рукописном документе, скромно озаглавленном “К положению в ‘А’”. Там говорилось:

1. Одобрить соображения и мероприятия, изложенные т.т. Андроповым Ю.В., Устиновым Д.Ф., Громыко А.А. Разрешить в ходе осуществления этих мероприятий им вносить коррективы непринципиального характера. Вопросы, требующие решения ЦК, своевременно вносить в Политбюро.

Осуществление всех этих мероприятий возложить на т.т. Андропова Ю. В., Устинова Д. Ф., Громыко А. А. 2. Поручить т.т. Андропову Ю.В., Устинову Д.Ф. и Громыко А.А. информировать о ходе выполнения намеченных мероприятий.

Единственным человеком из этого узкого круга, поделившимся впечатлениями, был Громыко. В мемуарах он писал:

Этот кровавый акт [убийство Тараки] произвел потрясающее впечатление на советское руководство. Л.И.Брежнев особенно тяжело переживал его гибель. В конце концов в такой обстановке и было принято решение о введении ограниченного контингента советских войск в Афганистан.

После того как это решение было принято на Политбюро, я зашел в кабинет Брежнева и сказал:

— Не стоит ли решение о вводе наших войск оформить как-то по государственной линии?

Брежнев не стал отвечать сразу. Он взял телефонную трубку:

— Михаил Андреевич [Суслов], не зайдешь ли ко мне? Есть потребность посоветоваться...

Брежнев проинформировал его о нашем разговоре. От себя добавил:

— В сложившейся обстановке, видимо, нужно принимать решение срочно — либо игнорировать обращение Афганистана с просьбой о помощи, либо спасти народную власть и действовать в соответствии с советско-афганским договором.

Суслов сказал:

— У нас с Афганистаном имеется договор, и надо обязательства по нему выполнять быстро, раз мы уж так решили. А на ЦК обсудим позднее.

Состоявшийся затем в июне 1980 года Пленум ЦК КПСС полностью и единодушно одобрил решение Политбюро. Еще во время рабочих совещаний перед принятием окончательного решения о вводе наших войск начальник Генерального штаба маршал Советского Союза Н.В.Огарков высказывал мнение о том, что отдельные части афганской армии могут оказать сопротивление.

Первоначально предполагалось, что наши войска будут только помогать местным жителям защищаться от вторгшихся извне банд, оказывать населению содействие продовольствием и предметами первой необходимости — горючим, тканями, мылом и т. д. Мы не хотели ни увеличивать численность своего контингента, ни втягиваться в серьезные боевые действия. Да и разместились наши войска в основном гарнизонами в городах.

Советские власти видели все аргументы против силового вмешательства: участие в кровавой гражданской войне, колоссальные человеческие жертвы и материальные затраты, превращение СССР в страну-изгоя. Они беспокоились, что военное вмешательство в Афганистане серьезно повлияет на отношения Востока и Запада. Но к концу 1979 года последнее соображение уже не играло роли. Крючков описал сложившуюся обстановку на Съезде народных депутатов в конце 1989 года. Разрядка сворачивалась, а гонка вооружений ускорялась, говорил он. Сенат США уклонялся от ратификации договора об ограничении стратегических вооружений, а это был ключевой элемент в налаживании доверия между двумя сверхдержавами. Американцы разрабатывали новые вооружения (в том числе бомбардировщик Би-1 и новые ракеты Эм-икс) и усиливали стратегическую блокаду Советского Союза. Крючков признавал, что некоторые шаги американцев были реакцией на действия советской стороны. Но русским казалось, что американцы пытаются подорвать паритет, который уже много лет обеспечивал довольно стабильные рамки конфронтации сверхдержав. Советские власти посчитали, что им почти нечего терять.

После смерти Тараки вариантов в любом случае оставалось все меньше. Решение вторгнуться в Афганистан, прикрытое разговорами о самозащите и помощи дружественной стране, было, несомненно, серьезнейшей политической ошибкой. Но эта политика не была иррациональной, и к моменту принятия окончательного решения в декабре 1979 года такой исход был практически неизбежен. Версия о том, что это лишь безответственный шаг, принятый в секрете небольшой группой геронтократов, может быть удобна для всех остальных членов тогдашнего Политбюро, а также для бесчисленных гражданских и военных чиновников и сотрудников спецслужб, участвовавших в афганской операции, но критики она не выдерживает.

В любом случае механизмы достижения консенсуса внутри советской машины еще работали. В июне 1980 года прошел специальный партийный пленум, на котором Громыко представил обоснование советской политики в Афганистане. Эту политическую линию поддержали все присутствующие. Горячими аплодисментами были встречены и слова Эдуарда Шеварднадзе, будущего министра иностранных дел при Горбачеве: “В мире знают, что Советский Союз и его руководитель не оставляют друзей на произвол судьбы, что его слово не расходится с делом”.

Закрыть
Уведомление в браузере
Будь в курсе самого главного.
Новости и идеи для бизнеса -
не чаще двух раз в день.
Подписаться