Forbes
$65.08
72.74
DJIA17851.51
NASD4895.00
RTS907.97
ММВБ1898.75
Артем Ефимов Артем Ефимов
журналист N+1 
Поделиться
0
0

История истории: первая часть большого исторического проекта на N + 1

История истории: первая часть большого исторического проекта на N + 1
Памятник Василию Татищеву.Фото Памятник Василию Татищеву
Взлеты и падения Василия Татищева

В начале XIX века Николай Карамзин — самый модный писатель своего времени и издатель влиятельного журнала «Вестник Европы» — «постригся в историки, как в монахи». Это меткое определение принадлежит знаменитому остроумцу той эпохи князю Петру Вяземскому. Значительную часть «Истории государства Российского» Карамзин написал, сидя в добровольном заточении в Остафьеве, подмосковной усадьбе Вяземских. Действительно, было похоже на монастырское уединение. Ныне там стоит памятник — бронзовые восемь объемистых томов (еще четыре Карамзин написал позже).

Однако цели, которые ставил перед собой Карамзин, отдаваясь этому монашескому служению, были очень даже светскими. В его время изучение русской истории, коллекционирование предметов отечественной старины и разбор древних рукописей были довольно специфической субкультурой — уделом немногих энтузиастов, преимущественно дилетантов. По-современному выражаясь, гиков. Карамзин, сам до известной степени будучи гиком, решил это положение изменить: популяризовать русскую историю, сделать ее такой же интересной, как история Древнего Рима или Франции (ту и другую образованные дворяне читали много и охотно). Русская история должна была стать предметом обсуждения в светских салонах и клубах. Ею должны были увлечься дамы. Короче говоря, русская история должна была стать модной.

В 1818 году (спустя 15 лет после «пострижения в историки») Карамзин представил читающей публике плоды своих изысканий: в продажу поступили первые восемь томов «Истории государства Российского». Они произвели фурор. Их все читали, о них всех говорили. По мотивам карамзинской «Истории» стали сочинять стихи, писать картины, ваять памятники. Пушкинский «Борис Годунов», «Думы» Рылеева, первая русская опера «Жизнь за царя» («Иван Сусанин») Глинки — ничего этого не было бы без карамзинского труда; все эти произведения прямо-таки пронизаны карамзинским духом, а часто и прямыми цитатами (более поздняя картина Репина, известная в народе как «Иван Грозный убивает своего сына», — фактически иллюстрация к Карамзину).

С тех пор русской истории уже не приходилось быть в унизительном положении гиковской субкультуры.

...Нынче историей увлекаются все кому не лень: от интернет-троллей до министра культуры. Карамзин сетовал в начале XIX века, что «пока мы еще не имеем красноречивых историков, которые могли бы поднять из гроба знаменитых предков наших и явить тени их в лучезарном венце славы». Теперь же, двести лет спустя, от историков, красноречивых и не очень, отбоя нет; знаменитых предков тягают из гробов почем зря, а лучезарные венцы славы срывают с одних и напяливают на другие при малейшей перемене общественно-политической погоды. Высшая школа ежегодно выпускает тысячи людей с дипломами историков. «Про историю» снимают кино, про нее говорят по телевизору и с митинговых трибун, пишут в газетах и в блогах. Она и популярное увлечение, и предмет государственной политики. В этом шуме часто теряются не только «философский ум, критика, благородное красноречие», но и здравый смысл.

Первое, о чем напоминает нам здравый смысл: историю пишут люди. А у людей бывают личные мнения, интересы, политические, коммерческие и прочие соображения. Бывает неполнота знаний. Бывают, наконец, невольные ошибки, добросовестные заблуждения, намеренные умолчания или даже искажения. Профанация чего угодно, и истории в том числе, начинается с того, что мы забываем задать вопрос: «Откуда мы это знаем?» С чего мы взяли, что Александр Невский спас Русь от порабощения «псами-рыцарями»? Что царь Иван IV был Грозным, а царь Алексей Михайлович — Тишайшим? Все это нам поведал кто-то — монах-летописец, историк-исследователь, поэт, — у кого были какие-то свои источники, свои соображения и свои жизненные обстоятельства. Книга, написанная в XX веке и посвященная Ивану Грозному, говорит о своем авторе и о XX веке едва ли не больше, чем о Грозном и о XVI веке.

О некоторых людях, которым мы обязаны нашими представлениями о прошлом России, N+1 и рассказывает в цикле «История истории». Будет десять героев-историков, почему-либо представляющих для нас особый интерес. Вместе с тем, у цикла в целом есть свой главный герой — русская историография, идея целостного осмысления русской истории, прошедшая сложный путь от дилетантских упражнений Василия Татищева до блистательных в своей краткости, точности и глубокомысленности афоризмов Василия Ключевского — и дальше, от теории к теории, от одного переосмысления к другому.

Глава 1. Взлеты и падения Василия Татищева

Все началось в эпоху Петра I, когда у России еще не было своей истории.

Были летописи, разрозненные и часто противоречивые. Все попытки систематического изложения русской истории сводились к более или менее полному пересказу этих летописей, иногда с привлечением греческих, польских и других хроник, иногда с добавлением позднейших книжных легенд. Такова была «Степенная книга», составленная в середине XVI века духовником Ивана Грозного протопопом Андреем (будущим главой Русской церкви митрополитом Афанасием). Такова была «История» дьяка Федора Грибоедова, задуманная как аналог «Степенной книги» для новой царской династии Романовых и написанная в середине XVII века, в правление Алексея Михайловича. В качестве школьного учебника использовался «Синопсис», написанный, предположительно, архимандритом Киево-Печерской лавры Иннокентием Гизелем и впервые изданный в 1674 году.

Все это было, по сути, дремучее средневековье.

Европа же к началу XVIII века уже читала Жана Бодена, Джона Локка, Томаса Гоббса, Гуго Гроция и знала теории государственного суверенитета, естественного права и общественного договора. Она уже видела критическое, то есть проверенное по нескольким рукописям и снабженное научными комментариями, издание многих исторических документов и даже житий святых. В Европе расцветала рационалистическая философия и наука, критицизм и скептицизм, привычка ничего не принимать на веру и подвергать сомнению все, включая сообщения древних рукописей (и даже сам факт их древности). Эрудиты собирали письменные исторические источники, а расплодившиеся именно в XVII веке антиквары — материальные. Сопоставление данных разных источников, лингвистический анализ, историко-филологическая критика, датировка по материалам письма и почерку и т.д., и т.п.— все это превратило историю из пересказа летописей в науку.

В России ничего такого не было. 

Ни «Степенная книга», ни «Синопсис», ни писания дьяка Грибоедова даже самый благожелательный читатель не мог бы поставить в один ряд с европейскими исследованиями того времени — ни с точки зрения метода, ни с точки зрения философского осмысления материала.

...Иметь свою историю было для России государственным делом. Петр I несколько раз издавал указы, обязывающие духовные и светские власти на местах «прежние жалованные грамоты и другие куриозные письма оригинальные, также и исторические рукописные и печатные книги пересмотреть, и переписать, и те переписные книги прислать в Сенат». В 1708 году царь поручил написать русскую историю дьяку Федору Поликарпову, справщику (нечто вроде редактора) московского Печатного двора. Однако произведение Поликарпова Петра не устроило: оно оказалось лишь очередным пересказом летописных сводов. «Ядро российской истории», представленное Петру в 1718 году князем Андреем Хилковым (написал книгу его секретарь Алексей Манкиев), оказалось пересказом «Синопсиса». Известно, что псковский епископ Феофан (Прокопович), главный советник Петра по духовным делам, подносил царю некую «книжицу о происхождении славян», хотя сама эта книжица не сохранилась. Кроме того, государь поручил немцу на русской службе Генриху фон Гюйссену, воспитателю своего сына Алексея, написать историю Северной войны. Заметки о войне, явно с прицелом на будущих историков, оставил и сам Петр, и некоторые его сподвижники.

В 1718 году обер-иеромонах русского флота Гавриил (Бужинский) по приказу царя перевел с латыни «Введение в европейскую историю» Самуэля фон Пуфендорфа, а в 1724-м — так называемый «Лютеранский хронограф» Вильгельма Стратемана (в переводе — «Феатрон, или Позор [обзор] исторический»).

Петр, разумеется, понятия не имел об историко-филологической критике и специальных дисциплинах вроде палеографии и дипломатики, которые стали фундаментом европейской исторической науки. Он просто хотел, чтобы русские дьяки и монахи, получившие, по сути, средневековое образование, с бухты-барахты написали русскую историю, сопоставимую по качеству с Пуфендорфом.

Эта затея, само собой, провалилась. 

Тогда Петр решил пойти проверенным путем: в 1724 году, при создании Академии наук, он особо требовал выписать из Европы хорошего историка.

Из Кенигсберга приехал Готлиб Байер. Он был большой специалист по восточным древностям и языкам, прежде всего по китайскому. Россия привлекала его соседством с Китаем, однако, к своему разочарованию, он не нашел в Петербурге ни китайского антиквариата, ни вообще сколько-нибудь заметного присутствия китайцев. За двенадцать лет жизни в России Байер так и не выучил русского языка. Вместо капитальной русской истории он написал лишь несколько небольших латинских статей о происхождении Руси, основанных преимущественно на византийских известиях. Но Петр, умерший в 1725 году, даже с этими статьями не успел ознакомиться.

Истории у России по-прежнему не было.

Страницы12
Поделиться
0
0
Ключевые слова: , ,
Загрузка...
Самое читаемое
Рамблер/Новости
Опрос
Беспокоит ли вас курс рубля?
Проголосовало 15772 человека
Forbes 06/2016

Оформите подписку на журнал Forbes.

Подписаться
Закрыть

Сообщение об ошибке

Вы считаете, что в тексте:
есть ошибка? Тогда нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке".

Вы можете также оставить свой комментарий к ошибке, он будет отправлен вместе с сообщением.