Бутырка-блог 2.0: зачем снова садиться в тюрьму

Forbes
Ольга Романова Forbes Contributor, Алексей Козлов Forbes Contributor
Алексею Козлову предстоит сидеть еще 22 месяца, он начинает новую летопись

Мы долго не решались сказать друг другу то, что думаем об этом на самом деле. Для нас «долго» — это минут пять. Мы гармоничная пара: то есть думаем и говорим синхронно. И это несмотря на то, что каждый из нас — фрукт очень сложный, не слишком предсказуемый и склонный к неожиданным даже для очень близких людей поступкам.

В общем, наконец-то встретившись в тюрьме, сверив часы (которых, кстати, там нет — не положено) и обговорив давно составленный план действий, мы оба решились, выдохнули и сказали хором: «В первый раз мы пережили трагедию. А сейчас это фарс».

Когда Алексея посадили в первый раз, в июле 2008 года, мы знали содержание его будущего приговора уже через несколько дней после ареста («8 лет»), но не поверили. К январю 2009 года мы знали подробности будущего приговора и знали, кто его уже написал. По заказным делам файл, который называется «проект приговора», пишет и приносит судье на флешке адвокат противоположной стороны. В других случаях «проект» пишет следователь или гособвинитель. В уголовных делах, которые никому не интересны, включая самих подсудимых (речь обычно идет о рецидивистах, обвиняемых в грабежах или разбое), до написания приговора снисходит судья, используя старый файл с похожим приговором, зачастую забывая поменять фамилии и даты. Если проект приговора пишет адвокат, он часто (особенно если это она) дает его посмотреть своим коллегам или другим клиентам — в качестве рекламного материала, как подтверждение своих профессиональных навыков. Разумеется, всегда находятся доброжелатели, которые снимут для вас копию.

Алексею его первый приговор огласили в марте 2009 года (те самые 8 лет), спустя восемь месяцев после ареста. Суд длился меньше месяца, и все детали полностью совпали с тем, что мы уже знали к тому времени о нашем деле.

Спустя три года мы все-таки добились полной отмены того приговора и всех последующих решений. Дело вернулось все в тот же суд, к судье, которая до этого в течение нескольких лет последовательно и успешно выполняла заказы Владимира Слуцкера по посадке его партнеров и контрагентов. Разумеется, каждое заседание мы заявляли отводы судье, но это было бессмысленно. Опять же, копию «проекта приговора» мы получили задолго до его оглашения и немедленно опубликовали в Facebook. И снова это никого не смутило, и снова нам стали говорить, что мы сгущаем краски и сильно преувеличиваем.

Так часто говорят те, кто плохо знаком с реалиями правоохранения и судопроизводства в РФ. Кто знаком хорошо, все понимает без лишних слов. Нас с Алексеем это не раз удивляло. Вот мы разговариваем с милой женщиной, домохозяйкой, которая бьется за своего осужденного мужа, — и она знает закон и традиции его применения, равно как и судебную практику, куда лучше подкованных, образованных, остепененных и сидящих в разнообразных президиумах представителей главной группы риска в стране, то есть предпринимателей. Их наивность и слепая вера в свои связи только увеличивают опасность.

Мы знаем, как себя вести. Мы абсолютно уверены друг в друге. Мы знаем, что будет дальше. Мы не управляем ситуацией, но и ситуация не управляет нами. Мы давно просчитали все риски — и выбрали свой путь. Алексей сейчас не может быть на прямой связи, но зато ему можно отправить в тюрьму письмо по электронной почте и получить ответ (если вы оплатили саму возможность ответа — такие сейчас правила). Алексей принял выверенное бизнес-решение и сознательно отправился в тюрьму, зная задолго до оглашения судьей приговора его содержание до деталей. Он мог уехать, несмотря на подписку о невыезде (на чем настаивала я). Но он нарисовал мне матрицу, и я убедилась: надо садиться.

Почему муж принял просчитанное решение сесть в тюрьму? Итак, на одной руке минусы посадки — несвобода, прерванные бизнес-проекты, усталость семьи от бесконечной битвы. К битве мы, правда, привычные, так что можно было бы вычеркивать. На другой руке — минусы отъезда, их больше: невозможность вернуться в ближайшее время, проблемы с получением прав на работу и вида на жительство в стране пребывания, необходимость начать с нуля при ограниченных средствах (четыре года борьбы и тюрьмы даром не проходят), разделение семьи (я бы не уехала). Еще минус — движение против тренда: общественная ситуация стремительно меняется, и даже отдельно взятое уголовное дело, ставшее резонансным, развиваясь в самую худшую сторону, тем не менее может быть позитивным примером и наглядно продемонстрировать всем думающим гражданам, что суды у нас ничуть не лучше, а точнее, сильно хуже избиркомов. И самое главное — эту ситуацию будут использовать и правоохранительные органы, и суды. Когда, кивая на пример Алексея Козлова, который уехал из-под подписки о невыезде, будут арестовывать его коллег-предпринимателей — несмотря на либеральные медведевские поправки в УК. Как всем известно, они игнорируются судами.

У нас есть и еще одна серьезная проблема — заказ на физическое устранение мужа. Этому заказу уже несколько лет, и, поскольку все эти годы мы уворачиваемся и собираем информацию о заказе, нам есть что предъявить следователям и оперативниками. И, надо сказать, в этот раз они и правда заинтересовались подробностями. Относимся мы к этому серьезно, но ведь нельзя же с этим постоянно жить и постоянно об этом думать.

Впрочем, привыкли мы не сразу. Поначалу было ровно так, как описано в известной народной песне: «Пришла тетя в отделенье по вопросу убиенья. Ей сказали: что вы, тетя, вот убьют — тогда придете».

Только к одному не удалось пока привыкнуть за эти годы: что ровно так же думают об этом и многие наши коллеги. Мы не раз слышали: «Вот Алексанян говорил, что больной — его выпустили, а он живет себе и живет». «А Магнитский у Браудера работал, а он тот еще фрукт». «Надо не шум поднимать, а тихо договариваться».

Ребята, вы не правы. Не надо думать, что вы никогда не окажетесь за решеткой.

***

С 15 марта у нас пошел новый срок. Это означает, что в тюрьме нам придется провести еще 22 месяца. Конечно, мы будем бороться за свободу, за пересмотр дела и отмену приговора, но главное — за наказание людей, выносивших заведомо неправосудные приговоры. Мы верим, что рано или поздно — скорее рано — это наказание их настигнет. Статьи 305 УК РФ («Вынесение заведомо неправосудного приговора» — до 10 лет) никто еще не отменял. Хотя никто и не применял.

Тюрьма за последние четыре года сильно изменилась. Быт — в лучшую сторону. И контингент тоже — зеки становятся все более образованными, интеллигентными, креативными. О них мы и будем рассказывать. Судебная система выкашивает прежде всего думающих, активных людей. Но это сказывается и на работниках ФСИН: они все больше и больше проникаются симпатией к таким подопечным. И кажется, меняются сами.

Тюрьмы и зоны перестают быть юдолью скорби. Это теперь невольное место концентрации протеста — для смелых, дискуссионный клуб — для размышляющих, университет — для жаждущих знаний. То есть тюрьма в какой-то мере приняла на себя функции средневекового монастыря. Со своей экономикой, своими летописцами, воскресными школами (им. Мартина Лютера), настоятелями, послушниками и интригами — и со своими грехами.

Новости партнеров