Основатель iSpring Юрий Усков — Forbes: «Уголовное дело сожрало у меня кучу энергии»

— Какие причины, на ваш взгляд, привели к возбуждению против вас уголовного дела?

— У нас есть история с застройкой рекреационных территорий Йошкар-Олы многоквартирными домами. Это зеленые участки в центре города, у Дубовой и Сосновой рощи — очень лакомый кусок для застройщиков. Центр, коммуникации подведены. Жителей в городе все больше, а зеленых зон в центре все меньше — гулять негде. Идея застройки вызвала у горожан протест, который я тоже поддержал. И так получилось, что в глазах сторонников застройки я стал лидером этого протеста. Так случайно получилось. Не потому, что я там громче всех возмущался, просто я более заметная фигура. На этом фоне у меня и начались проблемы.

— Вы можете назвать предполагаемых бенефициаров вашего уголовного преследования?

— Непосредственно бенефициары — местные компании, которые занимаются застройкой. Кстати, Дубовую рощу, рекреационную территорию 33 га, застройщику отдали за какие-то смехотворные деньги, практически бесплатно. Там уже ведутся работы с какими-то колоссальными многочисленными нарушениями. Есть заявления, обращения в суд, но почему-то правоохранительные органы этого не замечают. А для борьбы со мной подняли историю 2013 года, когда я купил у муниципалитета участок под строительство IT-деревни. И инкриминировали мошенничество — покупку по заниженной стоимости. Хотя я заплатил в 15 раз дороже кадастровой стоимости. Но по версии следствия почему-то этим нанес ущерб.

—  У ваших оппонентов, видимо, большой административный ресурс.

— Наверно, есть какой-то административный ресурс, я не владею деталями, свечку не держал. Но без ресурса, конечно, такое сделать невозможно.

— Когда вы в феврале были отправлены в изолятор временного содержания (ИВС), за вас неожиданно заступились председатель Госдумы Вячеслав Володин и глава СКР Александр Бастрыкин. Получается, у вас тоже есть административный ресурс?

— У меня административного ресурса нет. Просто это было такое чудесное стечение обстоятельств. Точно не знаю, как это произошло, потому что я тогда сидел в изоляторе. Но я понимаю так, что на эту резонансную ситуацию очень много людей отреагировали. Вот и все. Это не связано с каким-то ресурсом. Когда меня посадили в ИВС, я понимал, что вероятность избежать дальнейшего ареста невысока. Тут какое-то чудо произошло.

— Видимо, вы популярны в определенных кругах.

— Такой момент есть. В рамках IT-индустрии я персонаж, наверное, известный, активный участник всяких ассоциаций. Мои истории с подготовкой специалистов, программистов, дизайнеров — я же институт создал, в связи с этим у меня есть какое-то количество контактов. Люди знают меня как приличного бизнесмена, идейного, который вкладывается в родной регион, в Россию. И тут вот такое происходит — конечно, люди были удивлены, возмущены. Но такой мощный резонанс — это, мне кажется, просто случайность, стечение обстоятельств.

— 1 сентября вас выпустили из-под домашнего ареста. Почему в августе вам ужесточили меру пресечения?

— В феврале мне запретили общаться с определенными людьми, пользоваться средствами связи, включая телефон, интернет. Но при этом я мог перемещаться, жить где угодно и все такое. Других ограничений не было. В июне по ходатайству адвокатов мне изменили меру пресечения на более мягкую, то есть разрешили пользоваться средствами связи, оставив лишь запрет на общение со свидетелями и прочими проходящими по делу. И остались обязательства являться для следственных действий. Как я понимаю, где-то весной все эти следственные действия вроде допросов свидетелей закончились. Сейчас срок расследования продлевают — с моей точки зрения, тянут время. А что касается домашнего ареста, эта история для меня более чем странная. Не знаю, какие политические обстоятельства это вызвали. Мне надо было поехать в Москву на встречу в Совете Федерации, обсудить проект. И в Донецк. Поехал. И как раз в этот момент меня почему-то резко вызвали к следователю. Хотя за три-четыре дня один из моих адвокатов звонил следователю и уточнял, не будет ли в ближайшие дни следственных действий. Его тогда заверили, что ничего не планируется. И тут у них обнаружилась горячая необходимость меня вызвать. А у меня по дороге в Донецк часто не было связи. Следствие посчитало, что я что-то сильно нарушил, и меня надо закрыть под домашний арест. 22 августа городской суд отправил меня под домашний арест, а 1 сентября на апелляции Верховный суд Марий Эл это решение отменил.

—  Как вы управляли компанией до июня, пока не сняли ограничения на пользование телефоном и интернетом?

— Знаете, как раньше, во времена до интернета. Вживую встречался с людьми, вживую с ними все обсуждал. Некоторые сотрудники приезжали из Владивостока, Санкт-Петербурга. Какие-то материалы читал в распечатке. Или с экрана компьютера, но не подключенного к интернету — компьютером-то мне пользоваться не запретили.

— У вас на этом фоне как-то изменилась система управления, были делегированы полномочия?

— Да, конечно. И сейчас, мне кажется, компания с точки зрения тех задач, которые могут решать топ-менеджеры, стала гораздо интереснее, чем год назад. Но это просто потребовало времени. И все процессы, перестройки, они достаточно болезненные. Не все принятые решения были правильными. Вроде бы как сейчас состояние гораздо лучше, чем там было в апреле-марте.

— Как вся эта история сказалась на бизнесе, на отношении партнеров, чиновников?

— У клиентов, партнеров и даже чиновников за пределами нашего региона я не увидел каких-то сложностей. Скорее получил поддержку. Были одна или две сделки, где клиенты решили повременить. Что-то у вас, говорят, какие-то обстоятельства странные. Но у нас каждый месяц происходят сотни сделок, одна или две несостоявшихся — это не так страшно.

На самом деле главное, что отражается на бизнесе — энергия основателя. Когда она есть, бизнес работает гораздо лучше. И вот это [уголовное] дело сожрало у меня огромную кучу энергии, отвлекло много моего внимания. Мне нужно ходить к следователю на какие-то допросы, какие-то вопросы с адвокатами решать. Значительный ущерб бизнесу был нанесен в том смысле, что где-то мы не выполнили планов, где-то не реализовали какие-то проекты. Видимо, вот это те зоны, где требовалась моя энергия.

— Вы можете оценить эти потери?

—  Оценку потерь в деньгах непосредственно компании сейчас привести не смогу. Но наша бухгалтерия оценила потери  региона от поступлений налогов. За первое полугодие 2025-го местный бюджет недополучил 35 млн рублей в виде налоговых поступлений. Напомню, что по первой версии следствия я нанес ущерб на 20 млн рублей, а по версии следствия 2.0 — уже на 2,6 млн рублей. Хотя это, конечно, неправда, нет там никакого ущерба — там для муниципалитета, у которого мы купили, одна сплошная польза. Как я уже сказал, мы заплатили значительно больше кадастровой стоимости.

У нас есть куча вопросов, связанных с согласованиями, с разрешениями, с земельными участками и так далее. Допустим, мы сейчас пытаемся согласовать приоритетный инвестпроект. Строим кампус на 2000 студентов, спорткомплекс. Дальше собираемся строить еще один, на 3000 студентов. Пока никаких разрешений не получили. Тут как бы есть определенное сопротивление, конечно. Жить мне сейчас не то чтобы просто.

—  Ваша компания на своем рынке занимает какие-то ключевые позиции?

— Мы занимаемся инструментами для корпоративного обучения. И в этом сегменте в России мы ведущий игрок, и у нас хорошая позиция за рубежом. Из российских компаний, которые в этом сегменте работают, мы единственные продаем за рубеж, причем у нас большая часть выручки, порядка 70%, это зарубежные продажи в том числе. Даже не в том числе, а в основном в развитых странах. Продукты типа нашего покупают там, где сильнее экономика, где есть развитый бизнес, который понимает, что им такие инструменты нужны. Это классно, что в России есть такие компании, как наша. Думаю, эти трудности, которые у нас, у меня лично сейчас, наш бизнес не убьет. Переживем мы все это.

— Вы ожидаете закрытия уголовного дела за отсутствием состава преступления?

— Состава преступления нет. В нынешнем виде отдать дело в суд вряд ли возможно. Поэтому с расследованием тянут. Пока следственные органы активно настаивают на необходимости меня привлечь к ответственности, и у них есть очень большое желание это сделать. А мне, знаете, как в этой сказке про Мальчиша-Кибальчиша, день простоять и ночь продержаться. Если причина этого всего куда-то денется, то, наверное, что-то такое [прекращение уголовного дела] случится.

— Когда вы оказались в новой для себя ситуации, произошло какое-то переосмысление?

— До этого я думал, что истории с отжимом бизнеса и подобные случаются с людьми, которые не очень правильно этот бизнес приобрели. И это не то, что может случиться со мной. Потому что я всегда бизнес строил очень, скажем, порядочно, белая история во всех смыслах. А оказалось, со всеми такое может случиться — это, конечно, было для меня открытием.

—  Вам предлагали какую-то сделку в обмен на прекращение уголовного дела?

— Да, мне предлагали отказаться от защиты лугов наших. Было несколько таких разговоров с разными людьми. Но для меня это вопрос принципиальный. Если мы сейчас в городе все забетонируем, то что детям оставим? Да если бы просто забетонировали, можно было бы в конце концов разбетонировать и снова озеленить. Но там же построят человейники, люди купят квартиры. Уже не уберешь просто так — останется навсегда. И у нас в стране земли мало, что ли? Вот у города есть градостроительный план, его когда-то умные люди придумали. Вот здесь будет парк, а вот здесь будут люди жить. Наверное, надо как-то этих норм придерживаться. Может быть, я потом пожалею о своих словах. Но не представляю, как можно включать заднюю в таких вопросах.