Тишина в библиотеке: книги не всегда пробуждают в читателе лучшие порывы
Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, говорил древнегреческий философ Гераклит. Современный аргентинско-канадский писатель и публицист Альберто Мангель, автор бестселлера 1996 года «История чтения», считает, что эти слова справедливы и в отношении книг: мы никогда не входим дважды в одну и ту же книгу, потому что всякий раз она видится нам немного иначе.
Еще в подростковые годы будущий писатель прочитал труды Эдмунда Гуссерля по феноменологии и узнал, что человек способен формировать связи и устанавливать отношения с вещами, которые считаются несуществующими. Мангель, подобно многим любителям чтения, установил отношения с сотнями персонажей художественной литературы и даже свою жизнь представляет как перелистывание страниц множества книг. Это неудивительно, если учесть его биографию: в 1960-е годы Мангель был помощником Хорхе Луиса Борхеса и читал незрячему писателю вслух, в 2016–2018 годах возглавлял Национальную библиотеку Аргентины, а с 2021 года руководит Международным центром изучения истории чтения в Лиссабоне. Он жил в Аргентине, Израиле, Франции, Великобритании, Италии, Французской Полинезии, Канаде, США и Португалии — и никогда не расставался с книгами.
Одним из самых привлекательных свойств литературных героев Альберто Мангель считает их множественные и изменчивые идентичности: «Каждый вымышленный персонаж подобен Протею, морскому божеству, которому Посейдон даровал способность превращаться в любую из форм во Вселенной». Мы узнаем любимых персонажей в окружающих нас людях и героях новостей: так, сегодня вынужденные мигранты повторяют путь Одиссея, пытающегося обрести свой дом. Некоторые вымышленные персонажи даже кажутся нам более живыми, чем реальные люди: «Они меняют сюжет при каждом нашем прочтении, высвечивая одни сцены и затеняя другие, добавляя ошеломляющий эпизод, о котором мы почему-то забыли, или деталь, которая прежде оставалась незамеченной». А меняя сюжет, они меняют и читателя, заставляя его видеть мир под новым углом.
Но способны ли вымышленные персонажи учить читателя и делать его лучше? Об этом среди прочего Мангель рассуждает в своей книге «Воображаемые друзья. Как Дракула, Алиса, Супермен и другие учили меня жизни» (вышла в 2026 году в издательстве «Альпина нон-фикшн» в переводе Марии Елиферовой с научной редактурой Марии Кривошеиной). Каждая из 37 глав посвящена вымышленному персонажу, который запал в душу автору при первом прочтении и открывал ему что-то новое при последующих. «Мы забываем, — пишет Мангель, — что художественная литература — не бухгалтерия и не догма и она не предназначена для поучений и наставлений. Напротив, она живет двусмысленностью, нечеткими мнениями, догадками, интуицией и эмоциями». Книга едва ли может навязать человеку путь, но она может укрепить его в уже принятом решении.
С разрешения издательства «Альпина нон-фикшн» Forbes Education публикует отрывок, посвященный капитану Немо. Этот персонаж Жюля Верна взял с собой в подводную лодку огромную библиотеку, которая стала для него последней связью с внешним миром, но не сделала Немо гуманистом.
Капитан Немо
Nemo. Nadie. Niemand. Nessuno. Идентичность, отрицающая себя, на Западе практически всегда начинается с N. Иоганн Готлиб Фихте предложил философское разграничение между понятием Некто, по-латыни aliquis, определяемым как присутствующее «Я», и Никто, nemo, «не-Я», воплощением отсутствия существования, своего рода черной дырой собственного бытия. Эту последнюю идентичность избирает Одиссей, сказав туповатому циклопу, что его имя — Никто: отсутствие имени становится его спасением. Немо — тоже имя, которое Жюль Верн дал своему знаменитому мятежному мореплавателю, предтече воинственных экоактивистов, террористу-анархисту avant la lettre*.
Но кто такой капитан Немо?
Уверенный в себе, черноглазый, способный одним взглядом окинуть четверть горизонта, хладнокровный, бледный, энергичный, отважный, гордый, в возрасте где-то от тридцати пяти до пятидесяти, высокий, с широким лбом, прямым носом, изящными губами, великолепными зубами, длинными и тонкими кистями рук, выдающими благородную и страстную натуру, — таким предстает капитан Немо перед ошеломленным профессором Аронаксом во чреве подводной лодки «Наутилус». Пьер-Жюль Этцель, издатель «Двадцати тысяч лье под водой» и других великих романов Жюля Верна, угадал в Немо портрет его создателя и велел иллюстратору, Эдуарду Риу, рисовать героя книги с самого Верна.
Немо — борец, нонконформист, идеалист в том смысле, какой придавался этому слову, ныне столь презираемому, в XIX веке Немо также читатель. После необычного обеда, когда поданные блюда оказались хитроумно замаскированными странными морскими деликатесами, Немо приглашает своего пленного гостя посетить подводную резиденцию. Первая комната, в которую приводит его Немо, — это библиотека.
«В высоких шкафах из черного палисандрового дерева с бронзовыми инкрустациями на широких полках стояли рядами книги в одинаковых переплетах. Шкафы тянулись вдоль стен, занимая все пространство от пола до потолка. Несколько отступя от шкафов, шли сплошные широкие диваны, обитые коричневой кожей. Легкие передвижные подставки для книг расставлены были близ диванов. Посредине библиотеки стоял большой стол, заваленный журналами, среди которых я заметил несколько старых газет. С лепного потолка, завершая весь этот гармонический ансамбль, четыре полушария из матового стекла изливали электрический свет»**. Профессор Аронакс выражает восхищение этой библиотекой, сопровождающей своего читателя в самые дальние глубины океана; она, говорит профессор, «сделала бы честь любому дворцу на континенте». Но капитан Немо не признает, что в его библиотеке есть что-либо особенное. «А где же вы найдете столь благоприятные условия для работы, господин профессор? — спрашивает он своего гостя. — Тишина, полный покой». Для Немо (как и для нас) тишина и покой — два ключевых атрибута настоящей библиотеки, чей идеальный читатель, разделенный на бесконечное множество персонажей, состоящих из слов, всегда Никто.
Библиотека капитана Немо содержит около двенадцати тысяч томов научной, философской и художественной литературы на множестве языков. Ее определяют три характеристики. Во-первых, в ней нет книг по политической экономии, так как ни одна теория в этой области не удовлетворяет этого требовательного читателя. Во-вторых, порядок расстановки книг Немо выглядит случайным, темы и языки перемешаны без какой-либо явной логики, словно капитан любит читать наугад. В-третьих, на этих подводных полках отсутствуют новые книги.
Эти двенадцать тысяч книг, объясняет капитан, «единственное, что связывает меня с землей. Свет перестал существовать для меня в тот день, когда «Наутилус» впервые погрузился в морские глубины. В тот день я в последний раз покупал книги, журналы, газеты. С того дня для меня человечество перестало мыслить, перестало творить. Моя библиотека к вашим услугам, господин профессор; вы можете располагать ею, как вам будет угодно». Обнаружив на одной из полок «Основы астрономии» Жозефа Бертрана 1865 года издания, профессор Аронакс догадывается, что подводная жизнь капитана Немо началась не более трех лет назад. Действие происходит в 1868 году, за два года до выхода романа Верна.
Если каждая библиотека автобиографична, то библиотека капитана Немо раскрывает нечто сокровенное о личности своего читателя. Наземный мир, мир беспорядочного человеческого общества, отталкивает капитана. Он предпочитает затворничество в своем «Наутилусе». Он верит в дух изобретательства, в этическое воображение, в бесконечное любопытство человека. Ему отвратительны его излишества, его тяга к тирании, его кровожадная алчность. Выше всего он ставит свободу, но не всякую свободу. Было бы неудивительно обнаружить среди книг библиотеки «Наутилуса» «Решение социального вопроса» Пьера-Жозефа Прудона — работу, хорошо известную Верну. «Это не есть ни свобода, подчиненная порядку, как при конституционной монархии, ни свобода, запертая в порядке, как при Временном правительстве… — аллегорически писал Прудон, — это свобода взаимная, а не ограничивающая сама себя; свобода — не дочь порядка, а мать порядка»***. Эту животворную свободу Прудон называл «позитивной анархией». В нее верит и Немо, не довольствуясь, однако, идеалистическим предложением Прудона. Можно сказать, Немо — предшественник тех воинственных анархистов XIX века — Равашоля, Огюста Вайяна, Эмиля Анри, Санте Казерио, — чьи убеждения воплощались в бомбах и убийствах. Несомненно, преднамеренные кораблекрушения, вызванные «Наутилусом», являются еще одной разновидностью подобных террористических актов.
Насилие, к которому прибегает капитан Немо во второй части романа, испугало Этцеля. Отвечая на возражения издателя, Верн объяснил, что по логике художественного вымысла иначе и быть не может. Неразговорчивый библиофил, демонстрирующий профессору Аронаксу «все то лучшее, что создано человеческим гением», в необходимый момент действия становится не учителем человечества, а его палачом. Книги служили Немо проводниками к знаниям и сокровищницей общего опыта человечества, но (как известно всякому читателю) книга или даже целая библиотека может лишь озарить путь, уже выбранный читателем; она не может направить его к некоей обязательной цели или тем более навязать определенное направление. Много лет спустя Верн расскажет о конце своего героя в «Таинственном острове», где разочаровавшийся анархист признает свое поражение. «Одиночество, оторванность от людей — участь печальная, непосильная… — говорит Немо в агонии. — Я вот умираю потому, что вообразил, будто можно жить одному!»****
Внук Верна, Жан Жюль-Верн, рассказывал, что его дед хотел написать о борьбе польского народа против Российской империи, но, возможно, из-за цензуры французского правительства так и не осуществил этот замысел. Вместо этого он написал «Двадцать тысяч лье под водой». Капитан Немо — универсальный, а не конкретный революционер. С высокомерной улыбкой он предрекает, что о нем будут думать «как о великом преступнике, не правда ли? …Да, как о мятежнике, об отщепенце человеческого общества»*****. Но профессору Аронаксу он говорит: «Я сам право и суд!» И, указывая на корабль, который он собирается атаковать, добавляет: «Я угнетенный, а вон мой угнетатель! Он отнял у меня все, что я любил, лелеял, обожал: отечество, жену, детей, отца и мать! А все, что я ненавижу, там!»
Затем следует ужасная сцена уничтожения корабля, после которой Аронакс пытается заснуть и не может. В своем воображении он видит эту историю с самого начала, словно пролистывая книгу, которую уже прочел. По мере того как Аронакс вспоминает последние дни, капитан Немо перестает быть равным ему и становится «властелином вод, гением морей». На глазах у нас, читателей, профессор Аронакс, персонаж романа Жюля Верна, превращается в читателя собственных приключений. Теперь Немо больше не человек, такой же, как сам Аронакс, а нечто более масштабное, менее понятное, более ужасающее, не ограниченное воображением Жюля Верна, но принадлежащее к универсальной библиотеке. В этот магический момент герой и автор, автор и читатель, читатель и герой сливаются в единое целое как внутри, так и вне книги, подвешенные во времени повествования и в нашем собственном времени, когда мы читаем роман сейчас.
* До появления этого термина (фр.).
** Здесь и далее пер. Н. Яковлевой, Е. Корша.
*** Пер. М. Елиферовой.
**** Пер. Н. Немчиновой и А. Худадовой.
***** Это цитата из «Таинственного острова».