«Землеедка»: роман о взрослении в городе, где похищение женщин стало обычным делом

Имени ее я не знала. Для меня она была просто матерью Марии и тетей Эсекиеля. Она сказала, что всю ночь не спала, и я ее понимала. С тех пор как я начала есть землю ради других, мне больше никогда не удавалось спать так, как прежде. Накануне я вытащила две бутылки пива из холодильника; одна из них, наполовину пустая, так и осталась стоять у дивана. Прихлебывая мелкими глотками, я старалась думать только о музыке, доносящейся из приставки. Мне хотелось, чтобы пиво очистило мой разум. Не думать о связанной Марии, не думать о запертой Марии. И о ее маме тоже не думать. В какой-то момент я заснула. 

А теперь эта мама стояла передо мной, совсем близ ко. Я знала, что она собирается мне что-то сказать, но слышать этого не хотела. Должна была сохранить всю себя для земли. Но все равно она уселась напротив и попыталась взять меня за руки. 

— Дочка… — сказала она, словно умоляя меня о чем-то скорее глазами, чем словами. — Дочка… 

Я отрицательно покачала головой. Она замолчала. Говорили только ее глаза. 

— Нет, так не получится, — произнесла я, стараясь не смотреть на нее, стараясь не прокручивать в голове то бесплодное время, сиротские годы, которые ранили кожу, как наждак, и уже никогда, никогда ни одна женщина не сможет обратиться ко мне словом «дочка». — Я пришла, чтобы есть землю вашей дочери, — сказала я и встала, чтобы в одиночку броситься в эпицентр бури ради спасения чьей-то жизни. 

Я погладила рукой землю — она давала мне новое зрение, посылала картины, видимые лишь мне. И я знала, насколько больно получать весточку от похищенных тел. 

Я погладила рукой землю, сжала кулак и подняла ключ к той двери, через которую ушла Мария, а перед ней еще многие и многие девушки — любимые дочери, плоть от плоти других женщин. Поднеся землю ко рту, я проглотила ее, а потом еще глотала и глотала, чтобы обрести новое зрение и суметь видеть. 

Это была она. Багровый синяк под глазом Марии отозвался пылающей яростью в моем сердце. Этой отметины еще вчера не наблюдалось, а лицо девушки казалось воплощением печали. Я продолжала глотать, пьянея от земли. Мне необходимо было видеть. Вот она, Мария: как я и предчувствовала, девушка впала в отчаяние. Я попыталась успокоить ее. Она с силой вытягивала руки, переставшие повиноваться. Мария лежала, привязанная к постели — омерзительно склизкой и грязной для тела, появившегося на свет так недавно, лет семнадцать назад. Кровать ходила ходуном, стуча о стены, а Мария все дергала и дергала свои путы, ветхие тряпки, от которых, однако, не могла освободиться. 

И вновь на стене этого склепа, служившего девушке тюрьмой, проявились черные буквы. Они перескакивали с места на место, не давая мне прочесть надпись. Я наклонилась, и земля ушла из-под моих ног. Я старалась свернуться клубком, но голова держалась прямо и в упор смотрела на Марию и на черные слова на задней стене, тонущей в темноте. Девушка уже не билась, пытаясь освободиться от пут. И, словно на фотографии, я прочла: «неси свой крест». 

Сбоку от кровати открылась дверь, и ее скрип поверг нас обеих в ужас. Она лежала неподвижно, но ее глаза, свободные от оков, поведали мне о ее страхе, побоях и желании спастись. С трудом я различила мужскую фигуру, протиснувшуюся в комнату. Свет, падавший из двери, огнем жег глаза Марии и мои собственные. Но мне необходимо было разглядеть этого человека. Я боролась с ярким светом, причинявшим мне боль, и наконец сумела увидеть мужчину. Старик, на голове редкие кустики седых волос. Тощие руки казались по-прежнему сильными. Старик, обычный местный дедок. Сейчас он тряс Марию и твердил: «Угомонись, женщина!» 

Я не могла видеть ее слез. Мне захотелось укусить его, но и это было невозможно. Обхватив колени руками, я наблюдала мельтешение букв: вот они отделились от стены и запорхали вокруг меня черными ночными бабочками. Старик тоже направился в мою сторону. Неужели он меня увидел? Но нет. От страха меня охватил холод, потом наступило ошеломляющее оцепенение, и я ощутила боль в животе. 

Пора было уходить. 

Против своей воли я вернулась в мрачном, как ночь, состоянии духа, а в голове билась черная бабочка, выписывая крыльями: неси свой крест. 

* * *

Деньги в кармане не улучшили моего настроения. Хоть я и старалась изо всех сил, все равно потерпела неудачу. Мария могла умереть уже этой ночью. Ее мама сказала лишь: «Возвращайся», и, притянув меня к себе, вложила пачку денег в мои перепачканные землей руки. 

Мы ехали в машине молча. Эсекиель тоже выглядел опечаленным. Никто из нас не произнес ни слова. Я посмотрела на свои пальцы: от желания побыстрее убраться оттуда я даже не успела их помыть. Мне стоило такого труда сдержать слезы, что я пулей выскочила за дверь дома. Вытащила перехваченную резинкой стопку купюр, бросила на них взгляд и вспомнила свою маму: она страшно сердилась, если мы трогали деньги перед едой: «Идите, мойте руки после этой гадости! Там полно микробов!», — говорила она. 

Теперь мои руки были грязнее, чем все деньги мира. Пальцы ослабели, и пачка чуть не выпала на пол. Эсекиель посмотрел на меня: 

— Купи себе что-нибудь. 

Я не ответила. 

— Ты их заработала, — настаивал он. — Купи то, что давно хотела. Что-нибудь для себя. 

Вместо ответа я отвернулась и посмотрела в окно, словно это могло унести меня прочь из машины, из сегодняшнего дня, избавить меня от грязных рук, от собственного тела и колдовских чар земли. 

«Что-нибудь для себя», — подумала я. Посмотрела на жакет подружки Вальтера. Вещи в нашем доме всегда просто были, ими пользовались — и точка. А своего собственного у меня никогда ничего не имелось. 

В этот момент мы как раз проезжали перекресток, где на углу стоял магазин, торгующий полотенцами и постельным бельем. 

— Притормози здесь, — тихонько попросила я, но Эсекиель проехал мимо. — Останови, — уже громче потребовала я. 

Выйдя из машины, я зашагала к магазину. Дело двигалось к полудню, небо заволокло, немного похолодало. Жакетик, очень симпатичный, был сшит из тонкой ткани и совсем не согревал. Полный отстой. Я толкнула стеклянную дверь и зашла в магазин. 

Девица за прилавком, казалось, не горела желанием меня обслуживать. 

— Ты заметила что-то интересное в витрине? 

На витрину я вообще не смотрела. 

— Хочу большое полотенце. 

Продавщица поглядела на меня, как на марсианина, потом потопала вглубь помещения и вернулась с целой стопкой. 

— Банные простыни, — бросила она. 

Она выложила на прилавок одно розовое полотенце — я даже не дотронулась –– другое цвета земли — оно мне вообще не понравилось. Последним оказалось темно-бордовое, почти фиолетовое, цвета старого вина. Я провела по нему пальцами — это было отличное полотенце! Взвесила его на руке — тяжелое. Попробовала завернуться в него целиком и пришла в полнейший восторг. 

Не знаю уж, что продавщице больше не понравилось — мои замаранные землей руки или перехваченная резинкой стопка денег, которую я вытащила из кармана джинсов, но она брезгливо процедила: «Ну что, берешь?» Не так чтобы мне было уж очень важно это полотенце, но я сказала: «Ага», и девица назвала мне вполне нормальную цену. Сняв резинку с купюр, я начала отсчитывать нужную сумму. Видела, что руки у меня в земле, но мне не было стыдно. Думала лишь о том, чтобы расплатиться и побыстрее свалить оттуда. Закончив считать, я отдала деньги продавщице, она опять нырнула вглубь помещения и вернулась с большим пакетом, украшенным розовым бантом. Сперва меня чуть не стошнило при виде этого пакета, но потом я подумала, что это первый подарок, который я делаю себе самой, на свои деньги, и он мне даже понравился. Мне сразу захотелось очутиться дома, принять горячий душ и смыть с тела всю грязь и тоску, а потом завернуться в это полотенце, мое собственное. 

Эсекиель ждал меня у дверей на улице. Бросил взгляд на пакет, улыбнулся, но, к счастью, промолчал. Мы зашагали к машине. Я шла, опустив глаза, но тут что-то привлекло мое внимание. 

Подняв голову, я прочитала слово «кузнец», потом следовало имя и номер телефона. Вывеска была выполнена из гнутой арматуры и крепилась к серой стене. И сам дом был серым, цвета цемента, но из за железных букв отличался от своих соседей. На миг я представила себе человека со сварочным аппаратом в руках, лицо закрыто маской, чтобы пламя не опалило глаза. Над вывеской из металлических прутьев на стене висело еще одно послание, написанное тем же беспощадным железом: «неси свой крест». 

Сердце бешено застучало у меня в груди. Я почувствовала, как невидимая сильная рука сжимает мою шею и душит. 

Я, как вкопанная, остановилась, окинула взглядом весь фасад дома и прочла: 

неси свой крест
а я понесу свой 

Слова застряли у меня в горле. 

Там, где железные буквы опирались на серые стены, начала открываться деревянная дверь. Она рассохлась от старости. Чья-то рука толкнула ее изнутри, ровно настолько, чтобы можно было протиснуться. Наружу выбрался старик, он тащил какую-то металлическую штуковину в сторону гаража. Бросив там железяку, мужчина остановился, чтобы перевести дух, поднял глаза и заметил нас. Между нами и им стояла металлическая ограда, но все равно он посмотрел сначала на меня, а потом на Эсекиеля. Моему спутнику он даже слегка улыбнулся и тут же отвернулся, снова зашел в дом и закрылся на замок. Дверь он захлопнул с грохотом. На принесенной им железяке висела какая-то бумажка, может ценник, я не рассмотрела. Глаза мои были прикованы к той двери. Я боялась, что он появится снова — например, пойдет за очередным готовым заказом. От одной мысли, что я опять увижу его, меня охватила паника. 

Внезапно все вокруг стало нереальным, как во сне. Я отвела взгляд от деревянной двери за оградой и посмотрела на Эсекиеля. Подняв руку, я указала на дом и только тогда обрела дар речи: 

— Мария там, в этом доме.