Заточение в тереме: как в истории Руси закрепился образ бесправной женщины
Когда мы уже знаем, что помнили и что забыли о женской власти к началу XIX века, зададимся вопросом: имела ли право женщина в Московской Руси на власть и на собственность? В книгах, посвященных русскому феодализму и придворному обществу, этот вопрос звучит крайне редко, как если бы исследователи не очень-то верили в адекватность гендерного подхода к таким сюжетам. Действительно, политическая роль мужчин или женщин — не вполне удачный термин, предполагающий некоторую модернизацию. На это обратила внимание Линн Хант в связи с рождением понятия «права человека» (в исконном значении — права мужчин).
Политическая роль женщин выявляется на границах высказываний участников коммуникации с учетом их самосознания и доступных им политических идеалов. Как ясно из многочисленных исследований, женщины Руси — земель Северо-Восточной Руси и Московского царства — пользовались широкими правами наряду с мужчинами и вместо мужчин, репрезентируя в ряде случаев мужские полномочия, как мужчины во многих случаях репрезентировали женщин.
В 1651 году на суде боярской комиссии в Москве на основании статьи 17 главы XI Соборного уложения 1649 года женщину забрали у второго мужа и вернули безвестно исчезнувшему на год первому. Нада Бошковска комментирует: «Должны ли мы из такого применения закона заключить, что муж имел на жену те же права, что господин на свою крестьянку? Гораздо вероятнее, что суд обратился к 17‑й статье по необходимости: светское право сих предметов не касалось, и обоим судившим показалось, что эта статья ближе всего подходит к случаю». Подсудимая в этом деле не была крестьянкой и не принадлежала своему бывшему мужу, а решение комиссии в составе князя Б. А. Репнина и дьяка Д. Карпова умышленно приравняло ее положение разведенной жены и ее исчезнувшего мужа к крестьянке «в бегах» и ее господину. Эта аналогия была не чистой репрезентацией, почерпнутой из литературы или церковных поучений, но правовым механизмом, подключенным для решения судебного спора.
И здесь важно отметить двусмысленность и неочевидность того решения, к которому пришли Репнин и Карпов. Патриархат, несмотря на его структурное прорастание во многих логиках организации власти и законодательства России, не был открытой системой. У мужчин не было прав на притеснение женщин. Проводить аналогию между ушедшей от мужа женщиной и крестьянкой, убежавшей от своего господина, было оскорбительно не только для знатной, но и для женщины любого класса.
Противоположный взгляд отстаивал знаменитый московский историк М. К. Любавский. В 1913 году он характеризовал женский быт XVI–XVII веков как глубоко патриархальный, а борьбу за власть царевны Софьи Алексеевны считал последствием «иноземного влияния»: «Русские царевны XVI и XVII веков имели более несчастную участь, чем боярышни того же времени, а положение последних было таково, что едва ли какая-либо современная девица способна представить его даже в мыслях. В быту русского общества XVI и XVII столетий господствовало строгое затворничество женщин».
Этот взгляд вызвал многочисленные оговорки и опровержения, хотя и не потерял своего значения вплоть до наших дней. Исследователи все меньше склонны считать социальной нормой те формы поведения, которые являлись прерогативой мужчин и были привязаны к фиктивной исторической памяти. История в Русских землях к XV веку была освоена мужчинами и превращена в зеркало мужского самолюбования. При этом умолчание о женщинах в настоящем и прошлом следует рассматривать не как приемлемую данность, а как предумышленное усилие.
Во-первых, женщины не были зависимыми людьми своих мужей, а лишь должны были, им предписывалось в учительных текстах воспринимать их как главу семьи, что не идентично зависимости и не отменяло ни прав жены, ни обязанностей мужа. Немецко-швейцарская исследовательница Клэр Клаус доказывала, что женщины со времен Русской Правды допускались до наследования недвижимости (в случае вымирания мужских наследников), распоряжались приданым (или его оговоренными долями) как своей собственностью и пользовались широкими правами, которые, несмотря на рост образованности и политического участия женщин, претерпели ограничения в XVI — начале XVIII века, а «теремное» затворничество в рядах знати — даже с XIV века и на всем протяжении до Петровских реформ (хотя в XVII веке, по мнению К. Клаус, оно заметно ослабло). Тезис об упадке прав женщины, вытеснении женщин из публичной жизни, сокращении прав на недвижимость в России XVI–XVII веков был выдвинут в диссертации Сьюзан Макналли, защищенной в 1976 году и вызвавшей бурную дискуссию еще на рубеже 1970–1980‑х годов.
Женщины были сами госпожами, господарынями и государынями, пользовались покровительством своих сакральных патронесс (Богородицы и святых жен), выступали в качестве независимой стороны в отношениях с высшей духовной властью в семье — духовным отцом. Роль женщины в установлении связей, и прежде всего при вступлении в брак и заключении брака детьми, не подвергалась сомнению. В том, как женщина участвовала в распределении власти и собственности, Московская Русь ничем не отличалась от современных ей европейских государств и Англии. Несвобода была уступкой незапамятного прошлого, в которой ренессансные новации, как кажется, точно диагностировал в одной ремарке историк политической мысли Джон Покок: «Интересно отметить, что по отношению к женщине понятие «добродетели» (virtue) приобрело такой же сексистский оттенок, как и понятие «достояния» (fortune)».
Во-вторых, семейная жизнь открывала перед женщинами множество свободных и активных ролей, несводимых к домашней и молитвенной поддержке мужа и детей. Нередко отрицание подобных возможностей строится на непризнании нуклеарной семьи (т. е. состоящей из мужа, жены и их детей). Однако не доказано господство и само существование в России эпохи Средневековья и Нового времени так называемой большой семьи, при которой под одной крышей жили отец семейства и семьи его сыновей, а свекрови распоряжались бы женами своих сыновей. Нада Бошковска полемизирует с Сьюзан Макналли и Н. Л. Пушкаревой, допускавшими, что подобный режим отличал Россию от Западной Европы. Как показывает швейцарская исследовательница, источники подобное предположение не подтверждают. Впрочем, как не всегда ясна грань между кланом и политическим союзом, так и семейно-родственная терминология вплоть до второй половины XVII века с трудом отграничивает многие семейные и родовые понятия в частном праве.
В-третьих, не оправдалась гипотеза о всеобщем «теремном» затворничестве женщин Русских земель и Московского царства. Высказан ряд контраргументов против «теремной» концепции, и среди них такие, которые ослабляют слишком оптимистичный взгляд на социальный статус женщин, препятствуя толкованиям прошлого в славянофильском духе. Петровская реформа не была «раскрепощением» России, но не была, конечно же, и затмением на безоблачном небе.
Правовые ограничения действительно начались — или стали заметны — с XV века и были на всем протяжении XVI века не в пользу женщин, но некоторые из них претерпели даже, по крайней мере формальное, ослабление. А в XVII–XVIII веках положение женщин подверглось неоднократному юридическому пересмотру, в результате чего сформировался модерный патриархат. «Теремная» зависимость женщин отвечает не только особенностям российской придворной и элитной жизни старомосковского толка и касается отнюдь не только русских «столбовых дворянок», но выражена в европейских «книгах для женщин», пособиях по придворному этикету и нарождающихся патриархальных стереотипах высшей политики. В отношении женщин «Придворный» Бальдассаре Кастильоне — ближайший сосед «Домостроя». Исследование такого ценного источника, как «Домострой», показало полное отсутствие у российской женщины в зажиточной семье, не говоря уже о более бедных, своей комнаты или своей половины дома при полной ориентированности хозяйства на соучастие духовных лиц, соседей, гостей в жизни дома. «Терем» как мера заточения был возможен только в аристократической среде, где у мужа или отца могло доставать ресурсов для охраны и слежки, а доступ в светлицу напоминал вход в тюрьму или мог быть превращен в таковой (в Великом княжестве Литовском это удавалось похитителям княжны Э. И. Острожской, но было не по зубам российскому эмигранту князю А. М. Курбскому, когда он вел дело о разводе с княжной М. Ю. Гольшанской, княгиней Курбской).
Заточение женщин было частью общесоциального «великого закрытия», и нет оснований полагать, что в каком-то из многочисленных общественных классов («чинов») Московии женщины заключили выраженный общественный договор о своем заточении, например, в обмен на безопасность или пропитание. О «тереме» пишут почти исключительно авторы, для которых женская половина дома была закрыта по различным соображениям. Прежде всего иностранные дипломаты и путешественники. Сами московские женщины, например, в частных письмах не подрывают свой статус теремной затворницы, но все же чувствуют себя весьма уверенно как участницы всех сфер жизни. Опровергнута «теремная» концепция и на основе корреспонденции XVII века, обнаруживающей многочисленные примеры активной роли женщин (в том числе в политике). При этом источники о женщинах от домонгольского периода настолько малочисленны и малоинформативны, что выводы об ухудшении положения женщин в Московии по сравнению с древнерусским периодом буквально нечем доказать (упоминания небольшого числа высокопоставленных женщин не идет в счет, поскольку не говорит об общей картине).
Остается непреодолимое «молчание» женщин до XIII–XV веков. На фоне обилия рассказов о мужчинах, написанных от лица мужчин, — это уже не аргумент ex silentio. Ревизионизм историков второй половины XX века не решает всех проблем и отвечает на вопрос о выходе женщин, женского письма, женских практик, суфражизма и гендерной свободы из тени патриархата. Все больше голосов звучит в пользу ревизии самого ревизионизма, конечно, с учетом его безусловных достижений. Например, очевидные из источников XVI — начала XVIII века рост самосознания женщин и расширение государственных и правовых возможностей для борьбы за права против бытового и сексуального насилия не отменяют другой истины: это был период, когда сведениями о сексуальном насилии наполнялись жалобы, исковые заявления, церковные наставления и разнообразные косвенные свидетельства.