Колледж Сент-Хью, 14 октября 1920 года
Дорогая Хильда!
Твои письма — большое утешение, спасибо тебе. Здесь меня окружает столько новых и ярких лиц, что голос, памятный еще по школе, очень радует. Мне очень хотелось бы узнать побольше о жизни студенток в Гиртоне и о том, нравится ли тебе Кембридж.
В Оксфорде сегодня впервые вручили дипломы женщинам! Сразу после завтрака весь колледж en masse (фр. в полном составе. — Прим. пер.) отправился в Шелдонский театр. Нас сопровождала мисс Кокс, матрона на пенсии, разделяющая наше увлечение детективами. По дороге в город она порекомендовала нам нового автора — Агату Кристи, чей первый роман, «Таинственное происшествие в Стайлз», был опубликован в «Таймс». Знаком ли он тебе? Очевидно, миссис Кристи поставила перед собой задачу написать роман, в котором невозможно вычислить преступника, и ей это превосходнейшим образом удалось. Цитирую мисс Кокс: «Вся история безумно запутанная, и раскрывает ее один коротышка из Бельгии». Затем мисс Кокс рассказала, что однажды она сопровождала девушек из Оксфорда до самого Дублина, где те получали ученые степени в Тринити колледже! Их прозвали «леди с парохода», потому что рано утром они отправились в Дублин, после обеда взяли в прокате мантии, на следующее утро пришли на церемонию, а вечером уже отплыли домой. Разумеется, мы подняли ужасный шум вокруг мисс Кокс после этого известия. Отто назвала ее героиней, и она даже раскраснелась от удовольствия. Тогда я совершила ошибку — высказала вслух недоумение: зачем столько женщин учились в Оксфорде, зная, что диплома все равно не получат? Беатрис тут же затараторила, что Оксфорд — центр образования в Империи, и «если мы хотим равенства в представительстве, то должны показать, что способны конкурировать на самом высоком уровне». К счастью, Отто, как обычно, спасла положение, переведя разговор на Патрицию Клаф (не в меру говорливую лингвистку с первого курса) и на то, как она ей, Отто, несимпатична.
Когда мы пришли на Брод-стрит, она уже была битком набита женщинами от восемнадцати до восьмидесяти лет. Видела бы ты это, Хильда! Так забавно было в кои-то веки видеть мужчин в меньшинстве и смотреть, как добровольные помощники из четырех колледжей и Ассоциации домашнего обучения сдерживают толпу. Мои мысли перескочили на маму: как жаль, что она никогда не поймет, какое значение имеют подобные вещи. Как бы она ни сводила меня с ума своей ограниченностью, я все-таки чувствую потребность в ее одобрении.
Когда мы присоединились к толпе, собравшейся на вымощенной камнем площадке, в зале уже царила атмосфера карнавала. Хор женских голосов был таким громким, что заглушал даже колокола колледжа, а добровольцы раздавали красные гвоздики. Они пахли мокрыми монетами, но мы все-таки прикололи их к лацканам. Отто потянула нас к Шелдонскому театру, шипя, что мы должны спасти ее от Патриции и «ее мохнатой губы». Пока мы стояли, созерцая тринадцать огромных каменных голов, венчающих столбы ограды, мисс Кокс объяснила, что каждый из этих известняковых «императоров» когда-то обладал своими неповторимыми чертами лица и бородой, а теперь же дожди и ветра превратили их в упырей с приплюснутыми носами и провалившимися глазницами. Я же могла думать только об одном: об ожогах, оставленных горчичным газом. О людях, у которых кожа блестит и натягивается так, что даже моргнуть нельзя.
«Все мы такими будем через пятьдесят лет, — сказала Отто, ткнув меня локтем. — Но у Патриции будут самые красивые усы».
Я не удержалась от смеха. Отто все-таки бесподобна.
Мужчины вышли первыми, и позже мы узнали: они получили свои дипломы раньше женщин, — и это нас несколько разочаровало. Когда наконец и женщины вышли поприветствовать публику, мы увидели маму Беатрис и нашу директрису, мисс Журден. Выпускницы с серьезным видом позировали для фото и выглядели достойно даже в этих квадратных шапочках. Странно думать, что теперь, спустя столько лет борьбы за дипломы, женщинам достаточно просто прийти и заплатить семь фунтов и десять шиллингов за эту привилегию!
Как выразилась мисс Журден, это был «женский день, день, который женщины будут помнить». Сегодня днем у нас будут прием и чаепитие, куда я и отправляюсь через минуту.
Пробы в хоккейную команду прошли хорошо. Игры начнутся на следующей неделе. Меня огорчает, что из-за нехватки практики я отстала в математике и буду вынуждена пересдавать тест в следующем триместре. А у меня и без того много работы: латынь, логика, богословие, англосаксонский язык — все это довольно пугающе.
Однако постоянная занятость помогает держать в узде мрачные мысли.
Напиши, как поживают твои братья. Дэвид уже встал с инвалидного кресла? Я часто думаю о них обоих.
С любовью, Дора
* * *
Позже в тот же день женщины из Сент-Хью собираются на скромный прием в колледже. В обеденном зале пахнет как в чайнике, окна запотели. Мод, явно чувствующая себя неловко в накрахмаленном фартуке и головной повязке, подает бутерброды с рыбной пастой и пирожки с джемом. Звенят чашки, гул разговоров то нарастает, то затихает, словно прибой на галечном пляже.
Теперь, когда всем стало известно, кто ее мать, остальные студентки окружили Беатрис лестным вниманием; на первом собрании клуба «Война и мир» (членский взнос — два шиллинга и шесть пенсов) Джозефина Боствик даже настояла на том, чтобы последний инжирный рулет достался именно Беатрис. Несмотря на это, присутствие матери в колледже вызывает у Беатрис неприятный холодок в животе — совсем как в те времена, когда Эдит Спаркс возвращалась домой после предвыборной кампании или заключения в Холлоуэе. Беатрис тогда пряталась от маминых внезапных перепадов настроения у себя в комнате, перечитывала «Приключения Тома Сойера» и представляла себя героиней, переживающей вместе с Гекльберри Финном все эти захватывающие перипетии.
Мама наверняка постарается изобразить безразличие, однако Беатрис понимает, как много значит для нее этот день. Но знает она и то, что за пределами Сент-Хью жизнь идет своим чередом. Матери рожают, горничные убирают, вдовы плачут, жены ходят за покупками, официантки обслуживают клиентов, а дочерям велят сидеть тихо. Большинство ее ровесниц не осознают значения этого дня. Он — лишь еще одна крошечная песчинка в ведре прогресса. Вот уже и донышко почти покрыто.
Когда мать Беатрис выходит вперед, в толпе воцаряется тишина. Эдит Спаркс начинает свою речь, только убедившись, что к ней приковано внимание всего зала. Она отлично умеет управлять аудиторией.
— Я часто спрашиваю себя, — говорит она, — если бы женщин всегда учили рисовать, лепить, издавать книги, составлять отчеты, писать, считать, переводить, экспериментировать — в каком мире мы жили бы сейчас? И сможем ли мы когда-нибудь узнать о вкладе женщин в великие научные и культурные достижения прошлого? Что нам известно о женщинах, которые выслушивали, редактировали, советовали, вдохновляли, записывали, помогали знаменитым мужчинам? О женщинах, которые были вычеркнуты из истории, вклад которых не признан и не оценен по достоинству? Я хочу сказать, что страна становится по-настоящему демократической только тогда, когда всем ее гражданам предоставляются равные возможности на самом высоком уровне.
Зал взрывается аплодисментами. Дора подталкивает Беатрис локтем, а Марианна ловит ее взгляд и сочувственно улыбается. Эдит, безусловно, фигура мощная, ей ничего не стоит воодушевить полный зал женщин. К участницам чаепития она обращается с такой же страстью, с какой взывала бы к работницам на Гайд-парк-корнер.
— Впервые у нас в парламенте есть женщина, к тому же разведенная. Женщины уже дважды получали Нобелевскую премию. И все же до сих пор находятся мужчины — уважаемые врачи, — которые утверждают, что женщины слишком эмоциональны, неспособны к рациональному мышлению, что их внутренние органы могут самовоспламениться, если женщины посмеют слишком глубоко задуматься над решением уравнения.
Зал разражается хохотом. Отто, стоящая у дверного косяка со скрещенными на груди руками, подмигивает Беатрис и изображает, как у нее взрывается живот.
— Да, страна сделала шаг вперед, но какой позор, что для этого понадобилась война. Факт очевиден: мужчины — большинство мужчин — хотят, чтобы мы оставались в подчиненном положении. — Эдит делает паузу, и аудитория кивает в знак согласия. — Женщины вашего возраста до сих пор не могут голосовать. А работницы теперь вынуждены уступать вернувшимся военным свои рабочие места. Места, на которых им платят меньше, чем их коллегам-мужчинам.
Беатрис слушает эту речь уже не в первый раз. Она знает, что мать, все сильнее распаляясь, вот-вот начнет брызгать слюной. Беатрис пристально смотрит на подбородок Эдит. Он нависает над складкой под челюстью, которая подрагивает, когда мать говорит. Слегка отвисшая верхняя губа закрывает верхние зубы. На висках вьются пряди волос — белые, седые. Мать до сих пор носит корсет — по привычке и из кокетства, хотя и говорит, что это полезно для позвоночника. Беатрис уважает ее политические взгляды, но больше не видит в ней той яркой личности, перед которой преклонялась в детстве, той, которой сейчас очарованы эти ряды запрокинутых лиц, полных надежды. За ней они не разглядят женщину, которая то отвешивает слугам оплеухи, то балует их — в зависимости от того, выспалась она сегодня или нет. Женщину, которая постоянно говорит так громко, будто у нее что-то со слухом. Женщину, которая за завтраком не даст дочери спокойно съесть тост, не спросив: «Зачем сразу два, Беатрис, зачем?» Женщину, которая выражает удивление, что дочь приняли в Оксфорд, и требует показать письмо. Женщину, которую Беатрис одновременно любит и ненавидит, которой восхищается, которую отвергает и превозносит. Родиться у такой женщины, как Эдит Спаркс, — значит вечно чувствовать себя вымотанной до изнеможения. Ее присутствие в любой комнате ощущается так остро, что не хватает воздуха. Она настолько лишена способности выражать привязанность физически, что ты вздрагиваешь, когда она прикасается к тебе.
Хотя Беатрис училась дома — ведь закрытые школы не способствуют свободомыслию, — она привыкла не видеть мать по несколько недель кряду. Вспоминая гостиную в Блумсбери, она представляет себе отца с газетой, который вслух читает ей выдержки. Сейчас она поднимает глаза и видит его. На его лице написан такой восторг, будто он слышит эту речь впервые.