«Он пообещал мне, что подобное не повторится»: почему женщины терпят домашнее насилие

Пятница, 17 часов 

— Как ваши дела, мадам Буажоли? 

— Нормально. 

Я чувствую, что она напряжена сильнее обычного. Мое внимание привлекает мимолетное движение: она поднимает руку к лицу, словно хочет заправить прядь волос за ухо, — этот ее жест я уже видел не единожды. Но на этот раз ее пальцы, будто осознав свою ошибку, сначала возвращаются на колено, а потом поправляют непослушные волосы, прикрывающие лоб. Однако я все же замечаю под ними шишку, замазанную тональным кремом. Не будь я в курсе ситуации своей пациентки, я, возможно, не придал бы значения этому жесту. 

— У вас на лбу синяк? 

В ответ она бормочет что-то невнятное. 

— Как это случилось? 

Взгляд ее забегал — она не любит лгать. Должно быть, трудно постоянно придумывать отговорки, скрывать синяки, делать вид, что все хорошо. Сюда она приходит не за помощью, она вовсе не думает, что я могу что-либо сделать для нее. Просто здесь единственное место, где ей не надо притворяться счастливой. 

— Ударилась о дверцу шкафа, — шепчет она. 

Несколько секунд я держу паузу, а потом спрашиваю: 

— Как он это сделал с вами? 

Ей трудно решиться рассказать. Что-то внутри нее еще отказывается принять реальность, но тут ее плечи поникают. 

— Д-думаю, он… взял меня за шею и… ударил лицом о кухонный шкафчик. Я… я точно не помню. 

— Что послужило причиной его поступка? 

— Это я… Это я виновата в нашей ссоре… Он сей час много работает, а я попросила его изменить свои планы на день, потому что напутала со временем и не могла принять сантехника, как планировалось. 

— Но ошибиться может каждый, разве не так? 

Закусив губу, она крутит и крутит кольцо на безымянном пальце. 

— Он говорит, что не обязан страдать из-за моей тупости, и я это понимаю. Мне следует быть более собранной. 

Она злится, но явно не на него. В ее голосе слышится недовольство самой собой. 

— Не перебор ли считать себя тупицей из-за одной единственной оплошности? 

— Оплошности я допускаю часто. Не умею толком концентрироваться, вот он и бесится, что вполне нормально. Не специально, но я довожу его, хотя знаю, он вспыльчивый и может выйти из себя… Полагаю, для вас этого достаточно, чтобы счесть меня женщиной, которую бьют дома, но все не так просто. У меня тоже есть недостатки. 

— Всегда все непросто, как вы говорите. И я предпочитаю термин «жертва домашнего насилия». 

— Это то же самое. 

— А что конкретно вы понимаете под определением «женщина, которую бьют дома»? 

Пациентка пожимает плечами, глядя в никуда. Она напряжена, все еще обороняется, готова сорваться и убежать. Видно, что ее разум по-прежнему отрицает опасность, наличие врага в ее собственном доме. 

— Слабая, покорная, позволяющая себя бить, не давая отпора. 

Я знаю, что должен дать ей выговориться, стараясь максимально не перебивать, но мне неспокойно. Ситуация ухудшается. За несколько недель, прошедших с того сломанного ребра, границы дозволенного для него, похоже, расширились, и она это приняла. Теперь она ошиблась в своем расписании, и он ударил ее головой о шкаф. А она считает это практически нормальным. Я складываю руки на животе, делаю вид, что размышляю над сказанным ею, сам же тем временем формулирую вопрос. 

— Если на улице незнакомый тип нападет на женщину, станет ее избивать и она не даст никакого отпора, назовете ли вы жертву слабой и покорной? 

— Разумеется, нет. Если нападет незнакомый тип на улице, жертва будет в шоке, это очень травмирующий момент. 

— Мадам Буажоли, когда жестокость исходит от партнера, который вроде как любит вас и желает добра, когда все это случается дома — в том месте, где вы, по сути, должны чувствовать себя в безопасности, не думаете ли вы, что находитесь в куда большем шоке, больше травмированы и реагировать на агрессию вам гораздо сложнее? 

Пациентка не отвечает, и каждая такая пауза — брешь в ее отрицании, которую мне нужно увеличить, пока она снова не закрылась. У меня нет шести месяцев на то, чтобы разрушить ее иллюзии и восстановить ее уверенность в себе, которую за несколько лет истребил ее партнер. Последние два случая насилия произошли один за другим и явно оказались страшнее предыдущих. Судя по тому, что я читал, это плохой знак, и ситуация может обостриться очень быстро. 

Она шепчет: 

— Это из-за его детства… Я же вам уже говорила. 

— Но разве вы несете ответственность за поведение его отца? 

— Естественно, нет, — отрезала она. 

— Тогда почему вы считаете нормальным страдать от последствий этого? Вплоть до больницы? 

Раскрасневшись от нахлынувших эмоций, она выпрямляется в кресле. 

— Потому что я не могу разрушить семью, которую мы построили вместе, это будет ужасно для всех! Больница — это исключение… несчастный случай. Знаете, возможно, это послужит для него стимулом измениться. Он пообещал мне, что подобное не повторится больше никогда. 

— Однако этим утром, несмотря на обещания, всего через несколько недель после вашего возвращения из больницы, он ударил вас головой о дверцу шкафа. 

Молчит. Злится на меня, я это чувствую, ведь она пришла не для того, чтобы я подрывал иллюзии, которые она выстраивала годами, пытаясь привыкнуть к своей жизни. Она пришла сюда, чтобы ее успокоили, а не нападали на нее, и я рискую настроить ее против себя, навязывая свое мнение. 

— Ваш партнер — взрослый человек. А взрослые сами отвечают за свои поступки, ведь так? 

— Чтобы измениться, нужно время, особенно когда у тебя было такое трудное детство. Вы психиатр и должны это понимать. 

— Он посещает кого-нибудь? Наблюдается у какого- либо специалиста? Ходит к психологу? К психиатру, с которым может поговорить о своем детстве? Он со стоит в какой-либо ассоциации? Посещает групповую терапию для агрессивных мужчин? 

Она бросает на меня измученный, почти умоляющий взгляд. Мне жаль ее, но я должен помочь ей понять, что ее жизнь в опасности. 

— Однажды я заикнулась о семейной терапии, но он не очень-то хорошо относится к психиатрам… не любит говорить о детстве, считает, что эти вещи касаются только его. 

— Касается это только его, но в больнице оказываетесь вы. Человеку редко удается самому, без помощи специалиста, избавиться от психологических травм, разрушить свое представление о моделях поведения, сложившееся в детстве. 

— Но он обещает искренне, я это знаю. 

Я спокойным тоном рассказываю ей то, о чем узнал из прочитанного за последнее время: большинство мужчин, применяющих насилие к своим женам, потом извиняются, плачут, обещают, что это никогда не повторится, и уже через неделю принимаются за старое. Раскаяние, даже искреннее, не имеет ничего общего с желанием поступить ответственно и предпринять конкретные меры, чтобы научиться сдерживать свою агрессию и защитить тех, кто становится ее жертвами. Однажды возникшее в семье насилие с годами только усугубляется. Эпизоды агрессии случаются все чаще и становятся все более жестокими. Это статистический факт. И даже если ее ситуация — исключение, то лишь подтверждающее правило: ожидая, когда партнер изменится, она подвергает свою жизнь опасности. Никто не заслуживает такого отношения к себе. 

— Но вы не понимаете, — раздражается она, — в остальное время, если исключить эти эпизоды, он внимательный, веселый, он поддерживает меня… Мы… мы счастливы вместе, может быть, даже более счастливы, чем большинство окружающих нас семей. 

— Вы понимаете, что в тот день, когда он сломал вам ребро, вы могли удариться виском об угол столешницы? 

— Но он не хотел рисковать… 

— Рисковать чем? 

— Моим… моим здоровьем. 

— Полагаю, он вас толкнул, и вы упали. И каким же образом он мог контролировать ваше падение? А ударьтесь вы тогда головой, то, учитывая силу, с какой он вас толкнул, и последствия для вашего здоровья, вы могли умереть, ведь так? 

— Но этого же не произошло! 

— А если в следующий раз произойдет? 

— Следующего раза не будет! 

— А как же дверца шкафа сегодня утром? После вашего возвращения из больницы следующий раз уже произошел! 

Я удивляюсь собственной ярости. Слишком уж близко к сердцу я принимаю ее случай. Она выглядит как попавшая в силок птица. Внезапно она встает, и я понимаю, что зашел слишком далеко, загнал ее в угол. У нее дрожат губы. 

— Это… это… простите, я… я должна идти за дочкой. Мне надо идти. 

В ее голосе и хаотичных движениях читается отчаянная паника. Я быстро встаю и пытаюсь ее утешить. Теперь она плачет. Я зашел слишком далеко. 

— Послушайте, мне очень жаль, я не должен был… Присядьте на минутку, просто чтобы немного успокоиться. 

Желая ее приободрить, я говорю, что все образуется, мы найдем решение, что она не одна, но она качает головой. Ей легче меня обвинить в своих страданиях, чем признать, что она связала свою жизнь с дурным человеком. 

— Позвольте мне пройти! — шепчет она. 

Не в силах перечить, я подчиняюсь и освобождаю путь к двери. 

— Мой телефонный номер у вас есть. Звоните в любое время, правда. Я отвечу. Договорились? Мадам Буажоли? Мадам Буажоли! 

Слишком поздно, она уже ушла. 

Я полный кретин. Она не вернется.