Гляжусь в тебя, как в зеркало: почему все помешались на эмпатии

Фото Getty Images
Фото Getty Images
В издательстве «Альпина нон-фикшн» выходит книга нейропсихолога, дважды лауреата Пулитцеровской премии Стивена Пинкера «Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше». Forbes Life публикует отрывок о том, как эмпатия стала феноменом популярной психологии и что мы действительно знаем о зеркальных нейронах

Слову «эмпатия» вряд ли больше 100 лет. Авторство часто приписывают американскому психологу Эдварду Титченеру, который произнес его на лекции в 1909 г., хотя Оксфордский словарь английского языка ссылается на британскую писательницу Вернон Ли, которая употребляла его еще в 1904 г. Оба отталкивались от немецкого слова Einfühlung («вчувствоваться») и использовали, чтобы обозначить вид эстетического восприятия: «чувство или движение мышц разума», к примеру когда мы смотрим на небоскреб и воображаем самих себя стоящими прямо и высоко. Популярность слова в англоязычной литературе стала расти в середине 1940-х гг. и вскоре обошла такие викторианские добродетели, как «сила воли» (в 1961 г.) и «самоконтроль» (в середине 1980-х). 

Резкий рост числа употреблений слова «эмпатия» совпал с  появлением его нового значения  — ближе к  «сочувствию» и «состраданию». Смешение смыслов отражает представление «народной» психологии, что благосклонность к ближнему опирается на способность представить себя на его месте, почувствовать то, что чувствует он, побыть в его одежках, встать на его точку зрения и увидеть мир его глазами. Эта фолк-теория не является истиной, не требующей доказательств. В своем эссе «О некоторой слепоте у людей» Уильям Джеймс размышлял о связи между человеком и его лучшим другом: 

«Возьмем наших собак и самих себя. Связывающие нас узы теснее большинства уз в этом мире, и все же вне этих уз дружеского расположения сколь нечувствителен каждый из нас ко всему, что делает жизнь другого значимой: мы — к восторгу от костей под забором и запахов, исходящих от деревьев и столбов, они — к упоению литературой и искусством! Когда вы сидите, читая самый увлекательный роман из всех, которые вам доводилось читать, может ли быть судьею вашего поведения ваш фокстерьер? Как бы он ни был к вам расположен, природа вашего поведения совершенно недоступна его пониманию. Сидеть как бесчувственная статуя, в то время как вы могли бы взять его на прогулку и бросать палки, чтобы он их ловил! Что за странный недуг каждый день вас одолевает: держите какие-то вещи и вглядываетесь в них, проводя целые часы без движения и не подавая признаков сознательной жизни». 

«Насилие нас зачаровывает»: нейропсихолог и писатель Стивен Пинкер о демократии в США и вреде анархии

Эмпатию в том смысле, в каком ее так ценят сегодня — как альтруистическую заботу о других, — нельзя отождествлять со способностью думать так, как эти другие думают, или чувствовать то, что чувствуют они. Давайте уточним оттенки смыслов слова, которое в наши дни используется для обозначения самых разных состояний ума. 

Первоначальный и самый механистический смысл эмпатии — это проекция, способность поставить себя на место другого человека, животного или объекта и вообразить себе его ощущения в этой ситуации. Пример с небоскребом показывает, что объект эмпатии вообще не обязан иметь чувства, не говоря уж о тех, которые имеют значение для субъекта. 

Близок к этому смыслу и навык принятия перспективы, а именно представления, как выглядел бы мир с точки зрения другого. Жан Пиаже гениально показал, что дети моложе шести лет не в состоянии представить себе расположение на столе трех игрушечных пирамидок с точки зрения человека, сидящего напротив, — незрелость, которую мы называем эгоцентризмом. Будем справедливы к детям, эта способность и взрослым нелегко дается. Чтение карт, интерпретация знака «Вы находитесь здесь», вращение в уме объемных предметов может озадачить и лучших из нас, но это не должно ставить под сомнение нашу способность к сопереживанию. В широком смысле принятие перспективы включает в себя еще и догадки о том, что человек чувствует и думает, а не только что видит, и это приводит нас к еще одному смыслу слова «эмпатия». 

Чтение мыслей, понимание чужого сознания, ментализация или эмпатическая точность — это способность понять мысли и чувства другого по его выражению лица, поведению или обстоятельствам. Это умение позволяет нам догадываться, например, что человек, который только что опоздал на поезд, должен быть расстроен и сейчас пытается понять, как ему попасть в место назначения вовремя. Для чтения мыслей нам не нужно лично переживать подобный опыт, ситуация не обязательно должна нас как-то затрагивать, от нас требуется только способность догадаться, каковы переживания героя. Вообще говоря, чтение мыслей может объединять сразу две способности, одна — собственно чтение мыслей (чего не умеют аутисты), вторая — чтение эмоций (чего не умеют психопаты). Есть умные психопаты, которые учатся считывать эмоциональные состояния окружающих, чтобы лучше манипулировать ими, но и они не в состоянии оценить истинную эмоциональную подоплеку этих состояний. Пример — насильник, который говорил о своих жертвах: «Они напуганы, так? Но знаете, я этого на самом деле не понимаю. Я и сам испытывал страх, и это не было неприятно». Понимают они эмоциональное состояние других людей или не понимают, им просто нет до него дела. Садизм, злорадство и безразличие к благополучию животных — другие примеры того, что человек может полностью понимать умственное состояние других созданий, но хладнокровно им не сочувствовать. 

И все-таки люди часто ощущают беспокойство при виде страданий другого человека. Эта реакция не дает им ранить друг друга в драке; и именно она заставляла участников эксперимента Милгрэма нервничать, когда они били людей током, а нацистских резервистов — блевать, когда они первый раз стреляли в евреев в упор. Как совершенно ясно из этих примеров, смятение при виде страданий другого вовсе не то же самое, что сострадательная обеспокоенность его благополучием. Такое беспокойство может быть нежелательной реакцией, которую люди будут подавлять, или источником раздражения, которого они постараются избежать. Многие из нас чувствуют беспокойство, оказавшись в одном самолете с орущим младенцем, но наше сочувствие будет скорее на стороне родителя, чем на стороне ребенка, а нашим сильнейшим желанием может быть желание пересесть. Благотворительная организация «Спасем детей» много лет размещает в журналах душераздирающую фотографию обездоленного ребенка с подписью: «Вы можете спасти Хуана Рамоса за пять центов в день. Или перевернуть страницу». Большинство людей переворачивает страницу. 

Эмоции могут заражать. Когда вы смеетесь, весь мир смеется с вами; вот почему в комедиях положений за кадром звучит записанный смех, а плохие комедианты оживляют свои шутки барабанной дробью, изображающей взрыв хохота. Рыдания на свадьбе или похоронах, желание танцевать на развеселой вечеринке, паника во время воздушной тревоги и повальная морская болезнь при корабельной качке — это тоже примеры эмоционального заражения. Слабый вариант эмоционального заражения — это викарные эмоции: реагирование за другого, как если мы содрогаемся из сочувствия к получившему травму спортсмену или сжимаемся, когда привязанного к стулу Джеймса Бонда лупят как грушу. Сюда же относится и моторная мимикрия: родитель непроизвольно открывает рот, пытаясь накормить ребенка яблочным пюре. 

Сторонники эмпатии считают, будто эмоциональное заражение — основа «эмпатии» в том ее значении, которое важнее всего для благополучия человека. Тем не менее эмпатия в самом ценном для нас смысле — это другая реакция, которую лучше называть сопереживающим вниманием или просто сопереживанием. Сопереживая, мы увязываем благополучие другого с нашим собственным, основываясь на понимании его радостей и горестей. Спутать сопереживание с эмоциональным заражением нетрудно, но легко заметить, что это не одно и то же. Если ребенок вопит от ужаса, испугавшись лая собаки, моим сочувственным откликом будет не вопить вместе с ним, но успокоить и защитить его. И напротив, я могу остро сочувствовать человеку, чьих переживаний я не испытывал, например женщине в родах, жертве изнасилования или онкобольному, страдающему от боли. К тому же наши эмоциональные реакции не повторяют реакции других автоматически и могут развернуться на 180 градусов в зависимости от того, чувствуем мы себя их сторонниками или же конкурентами. Когда болельщик смотрит домашнюю игру своей команды, он счастлив, когда толпа счастлива, и удручен, когда толпа удручена. Когда же его команда играет на выезде, он расстраивается, когда толпа счастлива, и счастлив, когда толпа огорчена. Слишком часто сочувствие вызывает эмоциональное заражение, а не наоборот. 

Нынешнее помешательство на эмпатии случилось из-за смешения различных значений этого слова. Путаница вылилась в идею, что зеркальные нейроны своего рода синоним сочувствия в смысле сострадания, жалости. Рифкин пишет о «так называемых нейронах эмпатии, которые позволяют человеческим существам и другим животным ощущать и переживать чужие обстоятельства как свои собственные» и приходит к выводу, что мы «по сути, эмпатичный вид», который «ищет душевного соучастия и близости с сородичами». Согласно теории зеркальных нейронов, доставшееся нам в наследство от приматов сопереживание (которое в данном случае путают с эмоциональным заражением) вмонтировано в наш мозг, и, чтобы наступил новый, счастливый век, этим механизмом нужно только воспользоваться или по крайней мере не подавлять его. К сожалению, обещанный Рифкином «скачок к глобальному эмпатическому сознанию меньше чем за поколение» основан на сомнительной интерпретации открытий нейробиологии. 

В 1992 году нейробиолог Джакомо Риццолатти и его коллеги обнаружили в мозге мартышки нейроны, которые загорались и когда обезьяна сама брала изюм, и когда она видела, как изюм берет человек. Другие нейроны отвечали на другие совершаемые или наблюдаемые действия, в том числе на прикосновения и царапины. Хотя нейробиологам обычно не дают напичкать электродами мозг испытуемых людей, есть все основания считать, что зеркальные нейроны имеются и у нас: в экспериментах с нейровизуализацией обнаружились зоны в теменной доле и в нижней части лобной доли, активирующиеся, когда человек сам двигается и когда наблюдает за движениями другого. Обнаружение зеркальных нейронов важно, но не то чтобы совсем неожиданно: мы вряд ли могли бы употреблять один и тот же глагол и в первом лице и в третьем, если бы наш мозг не был способен представлять действие одинаково — независимо от того, кто его производит. Однако вокруг открытия зеркальных нейронов вскоре поднялась невероятная шумиха. Один нейробиолог заявил, что для нейронауки это сравнимо с открытием ДНК для биологии. Другие специалисты, подстрекаемые научными журналистами, превозносили зеркальные нейроны как биологическую основу языка, целеполагания, подражания, культурного научения, моды и модных поветрий, феномена спортивных болельщиков, молитвы о нуждах другого и, конечно, эмпатии. 

Но с теорией зеркальных нейронов есть небольшая проблема. Животные, у которых они были обнаружены, а именно макаки-резус, — это противные маленькие создания, не демонстрирующие никаких следов эмпатии (или подражания, не говоря уже о языке). Еще одна проблема — зеркальные нейроны в основном находятся в тех областях мозга, которые, согласно данным нейровизуализации, имеют мало отношения к эмпатии как сопереживанию. Многие когнитивные нейробиологи подозревают, что зеркальные нейроны могут играть какую-то роль в умственном отображении концепции действия, хотя это еще не точно. Однако большинство отрицает экстравагантное заявление, что зеркальные нейроны способны объяснить уникальные способности человека, и сегодня практически никто не уравнивает их активность с эмоцией сочувствия. 

Действительно, в мозге, в частности в островке, есть области, которые метаболически активны, когда мы переживаем неприятный опыт сами или реагируем на неприятные переживания другого. Проблема в том, что такое совпадение скорее следствие, а не причина нашего сочувствия. Вспомните эксперимент, в котором островок загорался и когда участники получали удар током, и когда они наблюдали, как бьют током ни в чем не повинного человека. Но, если пострадавший перед этим обманул участника-мужчину, островок обманутого никак не реагировал, а вот полосатое тело и орбитальная кора загорались, сигнализируя о сладком чувстве мести. 

Эмпатия в морально значимом смысле сопереживающего участия — это не автоматический рефлекс наших зеркальных нейронов. Ее можно включать, выключать и даже превращать в контрэмпатию (вы чувствуете себя хорошо, когда другому плохо, и наоборот). Месть — один из триггеров контрэмпатии, а изменчивые реакции спортивных болельщиков говорят нам, что соревнование тоже может ее вызывать. Психологи Джон Ланцетта и Бэзил Инглис прикрепили электроды к лицам и пальцам испытуемых и попросили их сыграть в игру «Инвестиция» с другим (подставным) участником. Им говорили, что они играют в паре либо соревнуются (хотя фактическая прибыль испытуемого не зависела от действий второго участника). О выигрыше сигнализировал щелчок счетчика, о потере денег — легкий удар током. Если испытуемые думали, что сотрудничают со вторым участником, электроды считывали внутреннее спокойствие и тень улыбки, когда их партнер получал деньги, а вот когда его било током, испытуемые потели и хмурились. Когда же они считали, что соревнуются, все происходило наоборот: испытуемые расслаблялись и улыбались, когда партнер страдал, и напрягались и хмурились, когда он выигрывал. 

Проблема с построением лучшего мира с помощью эмпатии в смысле эмоционального заражения, подражания, викарных эмоций и зеркальных нейронов состоит в том, что мы не можем рассчитывать на них как на триггер той эмпатии, которая нам нужна, а именно сопереживающей озабоченности благополучием другого. Сочувствие рождается внутри, оно следствие, а не причина отношения людей друг к другу. В зависимости от того, как наблюдатель расценивает отношения, его ответ на боль другого может быть эмпатическим, нейтральным или контрэмпатическим.

Дополнительные материалы

Геббельс, Несбе и немного каннибализма: 10 лучших книг осени 2020