«День праха»: глава из нового романа Жана-Кристофа Гранже о комиссаре Ньемане

Кадр из фильма «Багровые реки»
С разрешения издательства «Азбука-Аттикус» Forbes Life публикует две главы из нового романа «День праха» признанного мастера триллера, автора «Багровых рек» — Жана-Кристофа Гранже

— К сожалению, ничего нового. Посланники молчат, как воды в рот набрали. Осмотр места преступления ничем не помог, теперь вот ждем экспертов...

И Деснос пустилась в подробное описание общины, лишь бы не молчать.

 

В шестнадцатом веке анабаптисты, преследуемые в Швейцарии и в Германии, нашли прибежище в Эльзасе. Это были самые разные секты — гуттериты, меннониты, амиши, но одни только Посланники Господа остались здесь, на месте, полагая, что Господь сделал им драгоценный подарок — землю, рождавшую это уникальное вино.

В действительности этот участок, простиравшийся на триста гектаров, официально закрепил за ними в семнадцатом веке местный сеньор, тронутый их истовой верой. С того времени они постоянно жили здесь — простые люди в черно-белых одеждах, члены сообщества, которые с точностью метронома производили свой гевюрцтраминер и никому не давали отчета в своих делах.

Теперь машина шла в сторону долины Флориваль, где протекала река Лаух.

Ньеман уже проверил по карте: земли Обители находились в десятке километров к востоку от Бразона, у подножия Гран-Баллона, самой высокой вершины горного массива Вогезов.

Погода стояла прекрасная, Ньеман не мог этого отрицать, но солнечный день, уже клонившийся к вечеру, был ему совершенно безразличен.

— Расскажите мне об убийстве, — внезапно прервал он Стефани.

— А кто вам сказал, что это убийство?

— Я прочел, что подпорки,державшие свод, рухнули. В отчете говорится о саботаже.

— Пока в этом нет никакой уверенности.
— А когда будет?
— Неизвестно. Экспертов отозвали...
Ну, все ясно: расследование по-французски. После убийства прошла почти неделя, а они топчутся на месте, как ждут водопроводчика, стоя по щиколотку в воде.

Теперь Ньеман узнавал окружающую местность: они миновали горные склоны, окружавшие Гебвиллер, где производились многие знаменитые вина региона. Сколько раз он колесил по этим дорогам на велосипеде... В те времена о Посланниках говорили боязливым шепотом как о таинственном народе в странных одеждах.

Внезапно впереди показались изгороди, увешанные табличками с одними и теми же словами: «ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ».

— Вот она — Обитель, — объяснила Деснос. — Не слишком гостеприимно.

— Посланники никого не беспокоят и не хотят, со своей стороны, чтобы беспокоили их.

В голосе Стефани Ньеману послышалась агрессивная нотка, и он понял, на чьей она стороне.

— Почему они сначала отказались от вскрытия?

— Это противоречит их принципам. Они защищают физическую целостность человека. И поэтому отказываются также от переливания крови.

— В досье почти нет протоколов допроса свидетелей. Вы разве не опрашивали тех, кто живет по соседству?

— Да какое там соседство?! Часовня стоит рядом с территорией Обители, и все, к кому мы обращались, отказывались с нами говорить или отвечали уклончиво. И в любом случае не могли подписать протокол.

— Это еще почему?

— Христос сказал в Евангелии от Матфея: «Но да будет слово ваше: „да, да», „нет, нет», а что сверх этого, то от лукавого». И эти слова запрещают им давать клятвы.

Одно из двух: либо Деснос и в самом деле досконально изучила эту проблему, либо она была сторонницей Посланников.

— Расскажите мне о Самуэле. Я узнал из дела,что он был епископом секты.

— Он отправлял мессы, вот и все.
— Разве он не был их гуру?
— Единственный гуру, которого знают анабаптисты, — это Христос.

Деснос и впрямь прекрасно играла роль посредницы. Тем временем за окном машины мелькали нескончаемые виноградники, по-прежнему огороженные колючей проволокой с табличками «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ».

— Как, по вашему мнению, они отнеслись к смерти Самуэля?

— Со смирением. Им не свойственно причитать и жаловаться. В настоящее время их единственная забота — вовремя закончить сбор винограда, что бы ни случилось.

Ньеман, как типичный коп, невольно ассоциировал сбор винограда с мыслью об отборном вине и прибыли — богатствах, которые Посланники должны были накопить за долгие века.

— Я полагаю, что они также выше материальных соображений?

— Да, конечно. У них никто ничем не владеет. Виноделие управляется кооперативом, доходы идут в фонд Обители.

— А как у них с сексом?

Его спутницу явно возмутил его вопрос.

— Что вы имеете в виду?
— Не притворяйтесь ребенком. В Обители никогда не возникали проблемы на этой почве? Посягательство на малолетних? Жалобы на насилие?

— Нет.

Она ответила тихо, и в ее тоне явственно звучало разочарование. Как будто ей хотелось сказать: «Неужели это и есть великий парижский сыщик?»

Ньеман замолчал. Если в Обители не наблюдалось ни превышения власти, ни финансовых злоупотреблений, значит можно было заранее отбросить и преступления против нравственности, — в общем, с мотивом убийства дело обстояло плохо.

— А зачем Самуэль пошел тем вечером в часовню?

— Он наблюдал за восстановительными работами и бывал там ежедневно.

— Кто обнаружил труп?

— Посланники, той же ночью. Когда он не явился на винный склад, они забеспокоились. Во время сбора винограда все работают круглые сутки.

— В часовне было что украсть?
— Нет.
— Часовня не находится на территории Обители и принадлежит католикам. Так почему же Посланники финансируют ее реставрацию?

— Они купили ее в начале двадцатого века. В их глазах это святое место. На протяжении нескольких столетий они часто укрывались в ней от преследований.

Ньеман решил попозже проверить это.

— Я не получил отчета о вскрытии.

— Нам его только что прислали.

С этими словами она просунула руку между сиденьями и порылась в ранце, лежавшем сзади. Ньеман еще раз углядел краешек белой чашечки бюстгальтера, белоснежного, как пеленка новорожденного.

Он тотчас погрузился в чтение отчета. Увы, новое разочарование. Никогда еще ему не попадался настолько лаконичный документ. Хотя повреждений там хватало. У Самуэля была разбита грудная клетка, распорота брюшная полость. Сломанные ребра проткнули легкие, грудина вонзилась в миокард, тонкий кишечник и ободочная кишка смешались и выпирали над миокардом, расположенные глубже печень и селезенка разорваны.

Никаких подробностей в документе не было. Ни анализа токсиколога, ни комментария по поводу ран.

— Кто писал эту бумажонку? — спросил он, подняв глаза.

— Патрик Циммерман.

— Похоже, ему не часто случается составлять такие рапорты.

— Наверняка не часто. Он педиатр. У него есть диплом судебно-медицинского эксперта, но ему никогда не приходилось делать вскрытие.

— Это что еще за бред?

— Посланники согласились на вскрытие только при условии, что тело Самуэля останется поблизости от Обители.

— Поблизости?

— Доктор Циммерман работает в диспансере Бразона. Вот там он и обследовал труп. Посланники его знают. Время от времени они вызывают его в Обитель — для осмотра их детей. Ему они доверяют.

Все это казалось Ньеману полным абсурдом, но он догадывался, что Шницлер привлек его к этому расследованию именно для того, чтобы он ускорил дело и положил конец кривотолкам.

И Ньеман решил действовать напрямую:

— Вы как будто говорили, что это секта?
— Я ждала от вас этого вопроса.

Стефани прошептала эту фразу саркастическим тоном.

— Ответьте на него.

— Нет и еще раз нет. Эта община существует более пяти веков.

— Время тут ни при чем.

— Я хочу сказать, что ее можно рассматривать просто как побочную ветвь христианства. Во всяком случае, таково мнение Miviludes, комиссии по делам религий.

Это была межминистерская организация, которая наблюдала за религиозными сектами и организациями во Франции. В ней работали специалисты, прекрасно знавшие свое дело.

— Если сравнить их жизнь с той, что характеризует обычную секту, — добавила Деснос, — то Посланники ни в чем не соответствуют этим критериям.

— Например?

— В секте всегда есть лидер. Здесь, в Обители, его нет. Как нет и погони за деньгами или властью над рядовыми членами. Они живут замкнутой жизнью, мирно и трудолюбиво.

— И никакого прозелитизма?

— Абсолютно никакого. Они обеспечивают себя всем необходимым, изготовляют вино и следуют своим заповедям, не соприкасаясь с внешним миром, вот и все.

Эти слова говорили сами за себя: у Посланников — глубокие, истинные убеждения, у всех остальных — поверхностные интересы и заблуждения.

— Такая жизнь невозможна во Франции в две тысячи двадцатом году, — заключил Ньеман. — Наша страна — правовое государство, и никто не может возвыситься над законами.

Деснос усмехнулась — наверняка ожидала такой сентенции.

— Вы правы. Они делают вид, будто подчиняются французским законам. У них есть официальные фамилии, платежные ведомости. Они платят налоги. Но на самом деле все, что делается внутри кооператива, никогда не выходит наружу. Для этого у них есть свой казначей.

— Вы знаете, как его зовут?
— Якоб.

Ньеман уже собирался задать следующий вопрос, как вдруг заметил на винограднике что-то, привлекшее его внимание.

— Притормозите, пожалуйста. — Зачем?
— Я сказал: притормозите!

Они были там, на винограднике, за работой, в тусклом свете подступавших сумерек, — около сотни мужчин и женщин, склонившихся над лозами; издали это походило на причудливый балет. Все они были одеты в черное, если не считать нескольких светлых пятен — соломенных шляп и рубашек у мужчин, чепцов и воротничков у женщин. В такое время дня это двухцветие выглядело как-то особенно празднично, — казалось, черные части одежды расшиты блестками, а белые — слегка припорошены снежными кристаллами.

Однако сезонники, находившиеся слева, хотя и одетые точно так же, все-таки выглядели иначе, чем их соседи. В большинстве своем еще молодые, они отличались самым разнообразным телосложением, цветом и выражением лиц. И еще татуировками — этим величайшим бичом двадцать первого века.

Ньеман перевел взгляд на Посланников. Картина была одновременно прекрасной, как сон, и четкой, как строчка швейной машинки. Сам не зная почему, он вспомнил картину, увиденную когда-то в музее Орсэ, — «Вечеринку» Жана Беро. Светский прием конца девятнадцатого века, где все персонажи щеголяли в черных фраках и светлых вечерних платьях...

Почему он вспомнил об этой «суаре», о картине, в которой было все, что отвергали анабаптисты?

И внезапно он понял причину. Эта сценка, такая мирная, так умело срежиссированная, была воплощением самой идеи труда. Здесь царил дух спокойного праздника, скромной ритуальной церемонии, скрытой радости...

Ньеман уже видел несколько фотографий Посланников, но эта реальная картина выявляла то, что снимки позволяли только смутно угадывать: их мир был совершенно иным; казалось, он создан из другой материи, наделен другим духом. Даже здешние листья, виноградные лозы и земля выглядели более свежими, более живыми, чем обычно. Даже одежда казалась сшитой из более прочных, более плотных тканей. Даже бороды и волосы выглядели так, словно выросли в другие, стародавние времена.

И тут у него пресеклось дыхание.

Он заметил Ивану, стоявшую на коленях среди лоз. Она находилась в группе сезонников, но вполне могла бы — со своими каштановыми волосами и светлой, как у всех рыжих, кожей — раствориться среди Посланников.

В обычное время помощница Ньемана щеголяла в крутом прикиде — кожаная куртка, джинсы, берцы, — и стоило ей сменить этот наряд, как было ясно: предстоит какое-то дело. Но костюм анабаптистки шел ей на диво. Это простое и вместе с тем праздничное одеяние подчеркивало ее духовную чистоту, тонкость чувств.

Ньеман привык считать ее раскаявшейся грешницей, из тех, что таинственным образом освобождаются от своего тяжелого прошлого при встрече с Богом. Иване случалось убивать. Случалось сидеть на игле, ширяться до полной одури. У нее был ребенок, она его бросила. Но при всем том она была Марией-Магдалиной, которая только ждала случая, чтобы удостоиться спасения.

И вдруг Ньеману почему-то стало страшно. Что, если эта благостная декорация «под старину» — сплошная ложь, красивый фасад, за которым кроются смертоносные замыслы или жуткие тайны? Если с Иваной случится несчастье, он себе этого не простит.

Ньеман вздрогнул, у него снова стало тяжело на душе. Как будто все его нейроны вдруг получили сплошной отрицательный заряд.

— Поехали! — буркнул он. — Вы что, ночевать здесь собрались?

Дополнительные материалы

Семь детективов, Пелевин, Рубина и Улицкая: самые продаваемые художественные книги 2020