Директор фонда «Шалаш» Лиля Брайнис о трудном поведении в школах и поддержке учителей

Фонд «Шалаш» помогает детям и подросткам с трудным поведением, а с осени 2025 года запустил и программу поддержки региональных школ в Калужской области. В 2024-м «Шалаш» отпраздновал свое пятилетие, однако, по словам создательницы и директора фонда Лили Брайнис, его история началась гораздо раньше — еще в 2016 году.

Изначально планировалось работать с выпускниками детских домов, однако очень быстро проект трансформировался из идеи «давайте работать с детскими домами» в «давайте работать с детьми в приемных семьях». Вскоре Лиля и сотрудники тогда еще безымянного проекта поняли, что травматический опыт часто проявляется в трудностях поведения. И так как его демонстрируют абсолютно разные дети, в том числе из полных, благополучных семей, это позволило расширить аудиторию благополучателей. Сегодня фонд предлагает групповые занятия для детей и подростков 7−17 лет в Москве, где их учат важным социальным навыкам. 

Шеф-редактор Forbes Life Екатерина Алеева поговорила с Лилей Брайнис о том, как в «Шалаше» появилась новая программа, почему важно осознавать, что школа никогда не теряла воспитательных функций, и в какой помощи учителя нуждаются в первую очередь. 

— Первые пять лет работы фонда, который вы создали, завершились в 2024-ом году, и вы решили оставить пост директора незадолго до этого. А в сентябре 2025 года на него вернулись. Как так получилось? 

— Когда собрался еще первый совет «Шалаша», а такой орган есть у любой НКО, мы размышляли, как фонд будет развиваться. Мы знали, что занятия по развитию навыков — наш ключевой продукт. Его идея принадлежала мне, так как еще на этапе продумывания идеи будущего фонда я понимала, что мы будем работать с тем, с чем не работают остальные, а именно с навыками XXI века, в том числе эмоциональным интеллектом, для детей с трудностями поведения.

Важность этого я поняла еще в школе, потому что с 12 лет училась в лицее 1535, директором которого был Михаил Мокринский. Потом он построил школу «Летово». На мой взгляд, он один из главных специалистов по тому, что называется образованием для одаренных детей. Именно от Михаила Геннадьевича я услышала, что в современном цифровом мире детей нужно учить не знаниям, а анализировать информацию, критически к ней относиться, общаться, работать в команде, доводить начатое до конца и так далее. Но я поняла, что детям с травматическим опытом, на которых изначально был рассчитан наш проект, такие навыки нужны не меньше. 

Другая личная история, которая связывала меня с проектом с того момента, как мне предложили его возглавить на этапе идеи, — мои бабушка с дедушкой выросли в детском доме, и я потеряла папу, когда мне было десять лет.

Тем не менее уже на первом совете был поднят вопрос о том, как я себя вижу в дальнейшем, и у нас возникла идея, что очень важно, чтобы организация была устойчивой и не зависела от одного человека. Уже на одной из первых же стратегических сессий мы обсуждали, что через пять лет я должна уйти с поста директора. Собственно, в рамках этого плана в конце 2023 года я подготовила все, чтобы пойти дальше. 

Но я не могла просто взять и выйти из фонда, потому что очень много было завязано на меня как на его создательницу. Человеческие отношения построены на доверии, которое возникает в результате времени, вашего взаимодействия. И это не то, что ты можешь просто взять и передать, какой бы прекрасной команда на той стороне не была. 

Я никогда не планировала уходить полностью, поэтому оставалась учредителем, председателем совета, продолжала отвечать за стратегические вопросы. Мы с Алиной Тимериной работали командой все время, пока она была директором, поэтому когда она по личным причинам решила оставить должность и стало понятно, что просто найти человека нельзя, самым легким решением было мне вернуться. 

– То есть это не было связано с каким-то выгоранием, кризисом того, что вы устали заниматься благотворительной работой?

— Нет, для меня работа с детьми — это создание возможностей и очень осмысленная деятельность. Вы спросите меня: «Лиля, а что вы делали, пока вы были не в фонде?» Я почти написала книгу про трудное поведение, но потом несколько месяцев назад у меня родился еще один ребенок и я поняла, что столкнулась с его проявлениями как мама. Ведь одно дело, когда я работаю с трудным поведением как педагог, и совсем другое — когда твой старший сын на несколько недель превратился в канонического ребенка с трудностями поведения. Потому что адаптация к тому, чтобы быть семьей из четверых, — это тяжело. Теперь интонация книги изменится, потому что я сама пережила новый опыт и хочу по-другому расставить акценты. 

— Давайте перейдем к тому, какие сейчас у фонда есть программы. Мы разговаривали с Алиной Тимериной в начале 2024 года, и она как раз рассказывала, что «Шалаш» планирует запускать программы для учителей. Это они сейчас превратились в проект в Калужской области?

— Когда фонд обратился к работе с трудным поведением в целом, мы стали смотреть, что это за тема и как она устроена. И очень быстро стало ясно, что проблема состоит не в детях, которые всегда будут его проявлять. Проблема — неумение взрослых научить их вести себя по-другому. А сделать это могут либо родители, либо учителя. При этом первые — не профессионалы, они, безусловно, воспитывают ребенка, но у них другой набор функций. А вот учителя — это люди, которые управляют групповой динамикой, потенциально умеют и могут работать с трудным поведением. 

Я тоже бывшая учительница и помню, что у меня был мальчик, которого я буквально боялась на уроках, потому что не знала, что мне с ним делать. Мы опросили 6000 учителей из разных регионов, и 90% сказали, что у каждого в классе есть хотя бы один или два ребенка, которые проявляют трудное поведение, — это достаточно серьезная статистика. И мы поняли, что хотели бы научить учителей работать с его проявлениями. Но тогда, еще в 2020-2021 годах, не придумали, как это делать. 

Мы знали, что в России есть почти миллион учителей в 40 000 школ. Как с ними взаимодействовать? Только в 2024 году удалось сформулировать, что мы можем работать через категорию учителей, завучей по воспитательной работе и директоров, которым понятно, что мы можем предложить, и лучше всего, если это будет работа с конкретным регионом. Потому что важны системные изменения. И такой системой может быть школа, область, регион. Мы выбрали Калужскую область — и с осени 2025 года в пяти школах идут разные занятия, мастер-классы, интервизия, супервизия, сопровождение кейсов, где мы помогаем учителя работать с трудным поведением.

— Сколько людей с вашей стороны работает с этими пятью школами?

— Сейчас у нас команда из двух кураторов, которые либо находятся там, либо ездят: еще есть исследователь, координатор, руководитель направления — всего шесть человек. 

— Для того что бы ее запустить, вам, наверное, в первую очередь нужно было содействие администрации области?

— Да, мы очень благодарны  Министерству просвещения Калужской области, потому что они с нами встретились, поговорили, они нас услышали, познакомили с несколькими школами, дали возможность сотрудничать. Потому что процесс был масштабный: мы проводили исследования и разговаривали с учителями, директорами, выясняли, какие трудности есть в первую очередь, на что нужно обратить внимание. Ведь наша задача сделать так, чтобы трудного поведения становилось меньше, а это, в свою очередь, будет влиять на академический результат.

— А как сами учителя на вас реагируют? Для них это все равно некая дополнительная нагрузка. 

— Учителя совершенно великие. Сегодня они находятся под огромным давлением и административной работой, и ожиданиями, и заполнениями бумаг. Все чего-то хотят от учителя, и он всем все время должен. А мы предлагаем — я это вполне осознаю — еще поработать, а не прийти и за них решить проблемы.

Но я помню, когда у меня был в школе тот сложный мальчик, я позвонила психологу и сказала: «Придите, пожалуйста, на урок и сделайте что-нибудь». Он пришел, посидел — и развел руками. И сейчас я понимаю, что он действительно ничего не мог сделать за меня: это мой класс, мой урок, мой процесс, которым я управляю. 

Когда сейчас мы предлагаем наши помощь и инструменты учителю, они на самом деле про возвращение силы. Про осознание того, как много учитель на самом деле может в классе. И это очень важная точка. Когда ты осознаешь и понимаешь собственную силу, ты потом учишься ее распределять. Ты действуешь не из позиции «свободы от», а из позиции «свободы для». 

Пока учителя смотрят на нас с осторожным оптимизмом, разговаривают с нами, готовы послушать, что мы предложим, — и это колоссальное достижение. Потому что они бы могли занять позицию «не учи меня жить, а лучше помоги материально», а вместо этого говорят: «Хорошо, расскажите нам, что вы умеете и знаете».

— Я полностью согласна с вами, что сегодня на учителей идет давление с разных сторон: и идеологическое, и бюрократические, и родители с помощью мессенджеров получили возможность коммуникации 24 часа в сутки. Создается ощущение практически клетки. С другой стороны, есть какие-то ситуации, когда только вмешательство родителей, условно, спасает ребенка. Потому что все люди разные. Но есть класс, есть ребенок с трудным поведением, есть учитель, который хочет с этим что-то сделать. Возможно, у него есть свой план, своя идея. Где проходит граница того, когда не нужно вмешиваться в учительскую деятельность? 

— Важно помнить, что мы собрались с общей целью — это благополучие всех участников процесса, но в первую очередь ребенка. Поняв это, можно осознать, что здесь вопрос не вмешательства, а разговора. Обычно, когда мы говорим о вмешательстве, речь идет о том, что родитель уже не уверен или не доволен тем, как учитель справляется с ситуацией. И поэтому сейчас звонок от родителя или учителя сразу воспринимается как начало конфликта. По хорошему поводу никто звонить не будет. Это хотелось бы изменить. 

Я думаю, если со временем меняется фокус с «мы друг с другом боремся» на «у нас одни и те же цели», то окажется, что мы прекрасно сотрудничаем, друг друга понимаем и придерживаемся одного вектора. А когда все работает, вмешательство уже не требуется.

— Мне кажется, тут еще вопрос, что часто хотят вмешаться родители не того ребенка, который проявляет трудное поведение, а всех остальных детей: «Он мешает, он отвлекает, он бегает по классу и орет, а мой Вася не успевает записать домашнее задание». 

— Мы понимаем, что сосуществование в группе — это то, чему нужно научиться любому ребенку. Конечно, ни один человек не должен страдать за счет другого. Но чего на самом деле хочет родитель? Он хочет, чтобы в классе не было приоритизации за чей-то счет, чтобы интересы его ребенка тоже защищали. Учителю важно в этот момент объяснить, что учеба в школе — это процесс, который позволяет научиться сосуществовать в группе всем со всеми. На работе тоже есть раздражающие люди, и мы учимся с ними уживаться. 

Одновременно есть родители, которые совсем не хотят участвовать. Они рады делегировать учителям решение вопросов, потому что не знают, как себя вести, они не специалисты. И когда, например, их ребенок начинает проявлять трудное поведение, они говорят: «Да, мы не знаем, что делать». Они и не должны знать. 

— Знать должны учителя?

— Именно здесь возникает проблема, которая выглядит следующим образом. Задача учителя —  в том, чтобы все дети сдали ЕГЭ, желательно на 100 баллов, потому что именно это поощряет образовательная система. Высокие академические результаты детей — это и есть KPI современного учителя. 

Естественно, учителя понимают, что выгодно заниматься с многообещающими детьми, а работой с ребенком с трудностями в поведении, который отстает по программе, — нет.  Эту работу никто не замечает. Нет таких KPI, где можно сказать : «Он был двоечником, а стал троечником».

— Вы говорили, что учителя реагируют на вас с благожелательным интересом. Но в целом это же просьба к ним потратить еще больше времени, ресурса, еще больше всего. О'кей, это может сработать в одной школе, в двух. Но рассчитываете ли вы, что проект можно экстраполировать на всю страну?

— Программа действительно пилотная, и она находится в разработке. Что мы точно понимаем? Что нужно обратить свои стопы и взоры на помощь учителям, которым никто не помогает, а все чего-то от них хотят. То есть мы на 100% уверены в аудитории, но пока ищем формат.

То, что мы делаем сейчас в Калужской области, — это действительно очень дорогой продукт. В первую очередь потому, что он требует мотивированности, интереса, желания участников. По какой-то причине у этих людей нашлись излишки энергии, они готовы разбираться в кейсах, менять свой язык. Они начинают говорить не «трудные дети», а «трудное поведение».

Изменение поведения — это очень долгий процесс, как социальный психолог могу сказать. Потому что в мозгу все дорожки уже проложены, а новые — это дорого. Не только с точки зрения денег — с точки зрения энергии. В этом смысле, конечно, вы абсолютно правы. Трудно представить себе, что такая дорогая программа будет в каждой российской школе. 

То, что мы делаем для этих пяти школ, — это кастомизированная версия, как в той передаче из 2000-х «Тачку на прокачку». Сейчас мы рассматриваем разные варианты того, как сделать достижение нашей цели более массовым, то есть более дешевым с точки зрения затраты сил, энергии и времени всех людей. И не менее эффективным. У нас есть наработки, но, я думаю, что мы будем опробовать их не раньше 2027 года. 

Пока же мы будем углубляться в работу с этими школами. Потому что, на самом деле, первое полугодие мы только строили с ними отношения. Они только-только начали понимать, что они могут получить и встраивать нас в свою рутину. Поэтому мы продолжим работать, и это будет такая доменная печь, в которой мы будем выпекать идеи, направления, понимание, что нужно учителям, что нужно в первую очередь школе, конечно. 

— Я думаю, учителя должны оценить, что вы, а это редкий случай, действительно на их стороне.  

— Учителя — это суперкрутая аудитория. Это специалисты, которые остались в школах и сделали это осознанно, хотя там действительно колоссальная нагрузка, сложная работа, от которой у всех очень много социальных ожиданий. 

Например, обсуждения того, что вернутся оценки за поведение, фиксируют важное изменение, которое давно происходит. Школа вновь официально получает себе функцию воспитания, как было в советские годы. Но это не нововведение или какая-то собственная разработка Советского Союза, так делают абсолютно все государства.

Важно понимать, что, на самом деле, школа никогда не теряла эту функцию. Она продолжала существовать, просто на периферии сознания. Учителя — это значимые взрослые, с плюсом или с минусом, хотим мы этого или нет. Ребенок проводит в школе треть жизни. Другую треть он спит, еще треть уроки делает дома с родителями. Это колоссальное количество совместного времени. 

Но дальше вопрос: как мы будем осуществлять эту функцию? Нет же ФГОСов по воспитанию. Как могут выглядеть правила? Как может выглядеть поддержка ученика? Где мои учительские  границы? Что я делаю, а чего я не делаю? Мы хотим помочь отвечать на эти вопросы, дать учителям возможность разговаривать об этом. 

Ведь невозможно никого научить математике, если у тебя в классе, например, сидит ребенок, который всех смешит. Или если есть ученик, который ведет себя агрессивно. Пока учитель не разберется, как управлять групповой динамикой, он не сможет приступить к обучению математике. 

Это наша миссия, наша задача, наш вызов. И мы понимаем, что без учителей мы не сможем изменить ситуацию. 

— А что вы думаете о том, что воспитательная функция возвращается, но с вполне определенными целями, то есть стоит задача воспитывать детей в определенном ключе с определенным набором ценностей, которые, например, не всегда совпадают с ценностями родителей. Тут же настолько сильно возрастает роль учителя, его влияние на ребенка. 

— Она никогда не была маленькой. Учителя — это взрослые, у которых есть мнение, которые могут тебя высмеять или, наоборот, возвысить. Когда ты остаешься с классом один на один, ты можешь сделать все, что хочешь. 

Функцию воспитания невозможно забрать у учителей, потому что так происходит всегда, когда люди взаимодействуют из неравной позиции — а это то, что происходит в школе. Вы можете сменить работу, если вам не нравится начальник, но ребенок не может уйти в другую школу, пока родители этого не захотят. 

— Должны ли родители бояться такой власти учителей? 

— Нет, не должны. Когда власть не признается и становится теневой, то есть мы делаем вид, что ее нет, тогда это проблема. Потому что не можем про нее говорить. А нужно, чтобы взрослые, которые в школе находятся, признавали, что это их власть, следовательно, их ответственность. Потому что они всегда идут рука об руку. 

В ином случае учитель скажет: «Как? Травля, работа с травлей? Это вообще не моя ответственность. Это просто дети». Ответственность равно право задавать рамку. Право создавать условия. Это часть их работы, и когда мы делаем вид, что это не так, тогда власть становится свободным радикалом. Она начинает мигрировать, и ее, например, начинают забирать себе дети. 

Да, с властью могут происходить разные страшные вещи. Все мы знаем жестких учителей, несправедливых. Но когда мы признаем, что власть существует, мы можем сказать: «Нет, вы не так с ней обходитесь».

— А что делать, когда ты понимаешь, что те ценности и то, что транслирует школа, не совпадает с тем, что ты хочешь транслировать ребенку как родитель? 

— Мир вообще разнообразный. Ребенок обязательно станет подростком, а задача это возраста в символической сепарации, в том, чтобы отринуть все, что говорят взрослые, и найти что-то свое в этом океане фальши, мирового многообразия. Вечный страх родителей, что вдруг от наличия выбора ребенок сделает неправильный шаг, существует всегда и связан не только со школой. Потому что им хочется, чтобы дети принимали верные решения, но верными они считают свои, то «как мама сказала». 

Нужно понимать, что это невозможно. И мой путь как родителя — принять это. Дети  действительно станут отдельными от нас людьми и могут выбрать то, что мы не поддерживаем. И еще важный момент: насколько мы не уверены в том, что им транслируем, если боимся, что придут какие-то другие люди и их переубедят? Мне кажется, это уже про собственный страх и отсутствие веры в свою позицию.

— Вы правильно сказали, что признание силы дает и большую ответственность. И я думаю, что многие педагоги не хотели бы отвечать за поведение в классе, за воспитание детей и будут до конца открещиваться от этого.

— Это свободная воля каждого человека — будут открещиваться. Вы помните время, когда во всех ресторанах курили или в машине не пристегивались ремнем безопасности на переднем сидении? Сейчас это уже невозможно представить. Поэтому да, люди будут не готовы долгое время брать на себя какую-то ответственность. Ничего страшного. Рано или поздно, так или иначе это произойдет. Изменится установка. 

— О поведении детей и ответственности школы и учителей сейчас часто говорят, к сожалению, в контексте ситуаций, когда дети приходят с оружием в школу: иногда это агрессия, направленная на их одноклассников, а иногда — на учителей и сотрудников. Такое ощущение, что подобных случаев становится больше, но, возможно, оно ложное, как любое ощущение, вызванное большим доступом людей к информации. Что вы об этом думаете? 

— Хотелось бы какого-то простого ответа, но я думаю, что его нет. Я думаю, что это комплекс большого количества предпосылок и следствий. Есть огромное число способов переживать сложнейшие эмоции, но им нужно научиться. И если у ребенка таких навыков нет, то он будет выбирать что-то другое. Не потому, что ребенок плохой, а потому, что инструментов мало. 

Проводилось большое исследование про предпосылки трудного поведения, их насчитывают пять. Например, низкий достаток и отсутствие теплых отношений в семье. При финансовом неблагополучии родители бесконечно заняты работой, решением бытовых задач. У них нет ни времени, ни эмоциональных сил на детей. Соответственно, нет и теплых отношений, поэтому дети проводят время с другими людьми, чаще всего сверстниками.

Исследование показало, что такие семьи часто живут в одном районе, где дети с тонкими связями с родителями объединяются друг с другом. Затем начинает влиять социально-экономическая ситуация, когда ребенок лишен разнообразного досуга. Он не знает, что можно туда пойти, сюда пойти, вот это поделать. А когда ты не знаешь, ты начинаешь смотреть на тех, кто вокруг, и перенимаешь их практики. Бывает, еще и срабатывает то, что называется «пир-прешер» (peer pressure) — давление сверстников. 

Функция воспитания возвращается в школу именно из-за этих историй. Мы уже не можем делать вид, что школа не имеет к поведению никакого отношения. Вернее, когда она делает вид, что не занимается, воспитанием, им занимается кто-то другой. Поэтому лучше этим управлять, легализовать и возглавить, чем смотреть сквозь пальцы, пока не станет поздно. 

И то, чем фонд, чем наша программа будет заниматься, — помогать думать, как делать это не хаотично, а системно, помогать про это разговаривать. Мы движемся чуть быстрее общего процесса, но скоро станет понятно, что работа с поведением — отдельное направление, которое должно быть структурировано. Мы это и предлагаем. Давайте введем правила. Давайте будем поддерживать учителей, которые занимаются им пока на голом энтузиазме. 

— То есть оценок за поведение бояться не нужно, а нужно просто воспринимать это как возможность?

— Конечно, вообще ничего бояться не нужно. Пока оценками за поведение все будут по-разному пользоваться. Возможно, будет как в советской школе, когда было модно иметь все пятерки, а за поведение — неуд. Это тоже станет отдельным тропом.  

Кто-то из учителей будет лепить всем двойки. Но это уже может вызвать вопросы к педагогу, раз у него в классе все не умеют себя вести. Для детей, которые и так нарушали правила и про них все знают, что они не самые простые пассажиры, двойки за поведение тоже ничего не решат. А для меня это просто признание того, что мы понимаем: «Поведение — это то, чем школа должна заниматься». Если для этого нужно на всю страну ввести возможность оценить это, давайте введем. Не вижу ничего страшного и ничего плохого. 

А дальше у учителей появятся собственные механизмы. Это ведь тоже способ регулировать, дать обратную связь. Может быть, для кого-то это будет важно. Кто-то, может быть, подсоберется. Конечно, будут перекосы, но это так же, повторю еще раз, как в случае со штрафами за ремни безопасности. В итоге все чудесным образом стали пристегиваться. И это классно.