Путь в Европу
Долгие годы Россия хотела стать такой же, как Европа. Именно так — не войти в Евросоюз: эта идея выглядела утопичной даже в 1990-е годы, когда проевропейские настроения в стране были наиболее распространены. А быть признанной европейцами как равная им цивилизация, живущая по тем же правилам.
Мораторий на смертную казнь в России был введен потому, что надо было вступать в Совет Европы, а участие в этой организации и расстрелы осужденных полностью несовместимы. Когда в России уже в XXI веке повсеместно учреждались суды присяжных, то также хотели, чтобы было «как на Западе», судебную систему которого знали в основном по фильмам. Когда проводились экономические реформы и принимались законы о правах собственности, одним из ключевых аргументов было создание благоприятных условий именно для иностранных инвесторов. Выставки современного искусства также были связаны со стремлением вписаться в европейский мейнстрим.
Осуждение Сталина, политическая реабилитация Бухарина, Рыкова, Томского содержались в докладе Михаила Горбачева на пленуме ЦК КПСС в октябре 1987 года и имели, конечно, внутриполитические причины, связанные с обоснованием перестроечного курса на реформированный социализм. Однако именно в это время СССР развернулся в сторону диалога с Западом по самому широкому кругу вопросов, от стратегической стабильности до гуманитарной проблематики, и историческая политика органично вписывалась в этот контекст. Если обратиться к современной истории, то можно заметить, что антисталинизм как массовое явление был не только свойственен именно перестроечным годам, но и инициирован сверху. Можно задаться вопросом: а готово ли было советское общество в середине 1980-х годов к противоположной политике — к ресталинизации? Ответ может быть положительным, если вспомнить многочисленные факторы — от официального продвижения образа Сталина в советских фильмах брежневского времени до «народного сталинизма» в виде портретов вождя за стеклами автомобилей.
Но интересно, что, несмотря на огромный интерес к истории, существовавший во второй половине 1980-х годов, общество в 1987 году отреагировало прежде всего на бунтарское выступление на том же пленуме Бориса Ельцина, который говорил о более важных для людей текущих проблемах, сильно смазав впечатление от горбачевского доклада. Примечательно также, что даже в том антисталинистском перестроечном докладе генсек заявил о том, что на Западе «прибегают к любой лжи, чтобы взвалить на Советский Союз вину за Вторую мировую войну, путь для которой был якобы открыт пактом Риббентропа— Молотова о ненападении». Тема Великой Отечественной войны оставалась неприкосновенной как консенсусная для государства и общества — так было и в последующие годы. Несмотря на снятие многих табуированных тем в дискуссиях, государство придерживалось преемственной позиции, что неудивительно. Именно победа в Великой Отечественной — «праздник с сединою на висках» — является мощнейшим легитимирующим фактором для государства, как бы оно ни называлось, СССР или Россия.
Официальное признание подлинности секретного протокола к пакту и осуждение этого протокола произошли на Съезде народных депутатов в сентябре 1989 года, но это было отчаянной и неудачной попыткой удержать в составе Союза балтийские республики. И сам пакт даже тогда осужден не был. К тому времени общественный интерес к теме сталинизма уже существенно уменьшался — люди думали о ситуации в экономике, а не о Сталине с Бухариным. В 1987 году антисталинский роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» стал бестселлером, в 1990-м его продолжение, «Страх», прошло уже малозамеченным.
Инерция и тенденция
Однако сила перестроечной инерции оказалась настолько мощной, что продолжалась долгие годы. Тем более что антисталинизм исторически был свойственен либеральной интеллигенции, так что уже в XXI веке выходило не только множество книг по истории репрессий, но и сериалы по книгам Солженицына, Шаламова, Рыбакова. Но основная тенденция все более становилась иной: еще в 2000-е в книжном магазине можно было увидеть людей, интересующихся сталинистской литературой, которая к тому времени перестала быть маргинальной. Показательной была и серия теледискуссий 2011-2012 годов между Сергеем Кургиняном и Николаем Сванидзе — у либерала и антисталиниста Сванидзе ни в одном случае не было никаких шансов.
Если в стрессовые 1990-е годы людям было не до истории, то социально-экономическая стабилизация резко повысила потребность в самоутверждении, в том числе с апелляцией к историческому опыту. И здесь Сталин как «генералиссимус Победы» стал ключевой фигурой. При этом вождя стали наделять характеристиками, которые удивили бы его самого, — например, тот факт, что при нем государство было терпимо к артелям, так как не могло еще взять на себя все экономические функции, превращал его в покровителя советского предпринимательства!
К этому же времени относится и неформальная реабилитация Лаврентия Берии, немыслимая в советские годы, — в общественном сознании он все более становился «атомным маршалом», а обладание ядерным оружием признается неотъемлемой частью суверенитета и спасительным фактором для страны на фоне американских операций в Югославии и Ираке. Ощущение, что «мы могли бы стать следующими», если бы не ядерное оружие, распространяется и на недавних российских либералов, число которых существенно уменьшилось. И образ Запада становился все менее привлекательным.
Есть распространенная пушкинская фраза о том, что правительство в России — это единственный европеец. На самом деле Пушкин написал ее в черновике письма Чаадаеву и не включил в окончательный текст. И пушкинская мысль имела продолжение, что правительство могло быть «сто крат хуже» и «никто не обратил бы на это ни малейшего внимания». Про внимание — это, конечно, полемическое преувеличение (и Пушкин, и Чаадаев обратили бы), но Пушкин имел в виду общество в целом, которое тогда зачитывалось текстами Фаддея Булгарина.
Можно провести определенную параллель с Россией XXI века — антисталинизм оставался в официальном публичном пространстве именно благодаря позиции власти. Впрочем, свою роль играла и Русская православная церковь, канонизировавшая расстрелянных при Сталине многочисленных новомучеников из числа архиереев, клириков и мирян, — сталинизм для нее неприемлем. Но у церкви есть свои места почитания, прежде всего Бутовский полигон. Музей истории ГУЛАГа к ним не относится.
Разрыв с Европой
Разрыв с Европой был не одномоментным. Он стал необратимым уже после присоединения Крыма в 2014 году, но инерционные процессы все равно продолжались. В 2019-м была принята резолюция Европарламента с осуждением пакта Молотова — Риббентропа и последующего Договора о дружбе и границе между СССР и Германией, которые, согласно резолюции, «поделили Европу и территории независимых государств между двумя тоталитарными режимами, что проложило дорогу к началу Второй мировой войны». Для российской стороны этот тезис был полностью неприемлемым. В феврале 2022-го разрыв только завершился.
Так что не только антисталинизм больше не был востребован, но и Россия официально назвала преступления нацистов в годы Великой Отечественной войны геноцидом. СССР не поднимал темы геноцида в том числе из-за союзнических отношений с ГДР, а затем — и газового партнерства с ФРГ, налаженного при Брежневе. Для постсоветской России Германия тоже была ключевым европейским партнером. Сейчас все это полностью неактуально, причем речь идет не только об отношениях с Германией, но и с Европой в целом.
Геноцид — это одно из наиболее страшных преступлений. Признание в совершении геноцида влечет за собой крупные компенсационные выплаты, но не только. Речь идет и об огромной моральной ответственности. Можно вспомнить, что созданный российскими властями фонд, через который в 1990-е и нулевые годы выплачивались немецкие компенсации бывшим узникам нацистских концлагерей, назывался Фондом взаимопонимания и примирения. После геноцида «взаимопонимание» невозможно, а может быть только покаяние. Как немцы до сих пор просят прощения за ужас Холокоста.
Так что Музей истории ГУЛАГа сменяется Музеем памяти. Понятно, что ни одна страна Евросоюза не согласится с российской концепцией геноцида, но в условиях разрыва с Европой Россию это совершенно не интересует.
Навсегда ли разошлись Россия и Европа? В истории слово «навсегда» вообще употребляется крайне редко, в политике — тоже. Вспомним отношения России и США при Байдене и Трампе — они различны, хотя и не столь сильно, как иногда кажется. История России, начиная с Петра Великого, — это история европейской страны; географическую близость тоже никто не отменял. Но искать точки соприкосновения будет намного сложнее, чем в 1980-е годы.
Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора