В ожидании секвестра: почему изменения цены на нефть в бюджетном правиле недостаточно

Как и предупреждали многие эксперты, с самого начала 2026 года федеральный бюджет столкнулся с серьезными проблемами. Некоторые из них, несомненно, носят конъюнктурный характер, однако большая часть — структурного свойства, так что их преодоление невозможно без изменений в финансовом позиционировании государства. Тем не менее, когда в конце февраля министр финансов Антон Силуанов объявил о предстоящей корректировке параметров бюджетного правила, это прозвучало несколько неожиданно — вряд ли сама по себе базовая цена на нефть или даже бюджетное правило в целом могут кардинально исправить ситуацию. 

Что определяет базовая цена на нефть? Этот параметр бюджетного правила фактически задает объем нефтегазовых доходов, подлежащих расходованию в текущем бюджетном году. Превышение фактической цены на нефть над базовой определяет величину дополнительных нефтегазовых доходов, которые должны идти на пополнение Фонда национального благосостояния (ФНБ), тогда как более низкие цены на рынке, напротив, приводят к расходованию ФНБ на финансирование бюджетного дефицита. 

Но при прочих равных условиях никакие манипуляции с базовой ценой не помогут, если не придут на помощь три определяющих фактора формирования совокупных нефтегазовых доходов России — экспортная цена на нефть, объемы добычи и экспорта углеводородов, а также обменный курс рубля к иностранным валютам.

Нефтяной форс-мажор

Мировая цена на нефть на самом деле заметно воспряла после начала иранской спецоперации Нетаньяху-Трампа и тем более — на фоне основательной закупорки торговли и производственных возможностей в странах Персидского залива. Пока Иран упорствует и ситуация выглядит довольно драматично, оставляя надежду на закрепление нефтяных котировок на более высоких рубежах, чем виделось при составлении прогноза для федерального бюджета. Однако до сих пор подобные скачки цен, по мере исчезновения причины форс-мажора, чаще всего сменялись не менее уверенным спадом. В любом случае, в ближайшие месяцы глобальная экономика скорее будет тормозить, чем ускоряться, и дорогие энергоносители могут послужить дополнительным триггером рецессии. Последняя же категорически противопоказана для сохранения высоких сырьевых котировок.

А вот фактор объемов предложения — самый многообещающий на данный момент для российской экономики. Если в условиях санкций и постепенного отказа Европы от российских углеводородов их продавцам приходилось то и дело увеличивать дисконты, то в ситуации дефицита топлива ситуация кардинально меняется вплоть до вынужденного формального или неформального замораживания ограничений. У российских компаний появляется реальная возможность продать больше и по более высоким ценам, чем они, судя по всему, уже готовы воспользоваться.

Под тяжестью валюты

Но наиболее проблемной сегодня представляется третья составляющая нефтегазовых доходов — сверхкрепкий обменный курс рубля, который в начале года, по оценкам ЦБ, более чем на 30% превысил медианное реальное эффективное значение за период 2017–2021 годов. В последнее время именно валютный фактор предопределял самую значимую часть недобора углеводородной ренты. 

Конечно, укрепление рубля происходит в том числе благодаря продажам валюты, предписанным при финансировании бюджетного дефицита и инвестировании из средств ФНБ в рамках бюджетного правила. Но только в последнее время эти продажи стали преобладать в предложении валюты на внутреннем рынке, доводя ситуацию до полного абсурда. 

Однако опустить курс в условиях высоких ставок Банка России и действия внутренних и внешних капитальных ограничений оказывается не так-то просто, особенно на фоне текущей нефтяной конъюнктуры. Опять же, изменение базовой цены на нефть позволит резко снизить продажи иностранной валюты, но только если найдется другой относительно безболезненный способ финансировать бюджетные расходы. Или надо кардинально сократить дефицит — по меньшей мере, на сумму уменьшения базовых нефтегазовых доходов, а это совсем не простая задача. Напротив, ощутимые для ослабления обменного курса рубля покупки валюты в ФНБ начнутся, если рыночная цена нефти всерьез и надолго превысит базовую, хотя кто сейчас знает, можно ли в этом рассчитывать на иранский кризис? 

Но даже при таком сценарии цель этих покупок будет далеко не очевидна. 

Во-первых, в ликвидной части ФНБ на начало марта — всего 4 трлн рублей, или 1,7% ВВП. Как ни крути, до прежних отметок, позволявших использовать Фонд в качестве «подушки безопасности», ему сейчас как до неба, слишком сильно вверх для этого должны уйти цены и слишком долго там продержаться. 

Во-вторых, рыночное сбережение в юанях как единственной официальной резервной валюте для России представляется не самым очевидным вариантом, в первую очередь по причине низких процентных ставок — по высоконадежным инструментам они колеблются в лучшем случае в пределах 1–2% годовых. Разве что резкая девальвация нашей национальной валюты могла бы в будущем наполнить юаневую часть ФНБ в рублевом выражении, но такая опция вряд ли сильно импонирует правительству или Банку России. 

В-третьих, при нынешнем уровне реальной ставки процента по госдолгу (около 10%) гораздо разумнее было бы не скупать валюту или золото, которые неизвестно, будут ли дорожать вообще, а сокращать новые заимствования, ведущие к быстрому росту процентных расходов бюджета и вытеснению остальных. 

Иными словами, сегодня нужно править не только и не столько базовую цену нефти в бюджетном правиле, сколько экономическую политику в целом. Так что очень похоже, что с самого начала меняться будет не правило, а бюджет. Нужно секвестировать расходы — даже в супербогатой Москве начали двигаться в этом направлении — и изыскивать новые пути увеличения доходов, причем в основном за счет ненефтегазовых поступлений, что может быть очень больно. Кроме всего прочего, рассчитывать на фискальный импульс как на фактор ускорения роста экономики подобно периоду 2023–2024 годов тоже не приходится. Причем не только в данный непростой для бюджета момент, а и на годы вперед.

Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора