Не все сразу: приведет ли война в Иране к отмене санкций против российского газа

Асимметрия рисков будет во многом определять последствия иранского кризиса для газовых рынков, включая прекращение Катаром экспорта сжиженного природного газа и вывод из строя 17% мощностей страны по производству СПГ.

Занимая второе после России место по доказанным запасам природного газа, Иран в 2024 году обеспечивал лишь 2,5% мирового трубопроводного экспорта (15 млрд куб. м) и при этом не экспортировал сжиженный природный газ (СПГ) вовсе. Тогда как Катар не только опережал Иран по объему трубопроводных поставок (18,9 млрд куб. м), но и входил в тройку крупнейших производителей СПГ, обеспечивая почти 20% глобального предложения. 

Если основными импортерами газа из Ирана являются Турция и Ирак, то у Катара свыше 90% трубопроводных поставок приходятся на ОАЭ, одну из богатейших стран Ближнего Востока, а ключевыми импортерами СПГ являются ведущие экономики Азии. По данным Energy Institute, в 2024 году из Катара было экспортировано 106,9 млрд куб. м СПГ, из них ровно 60% приходились на поставки в Китай, Индию, Южную Корею, Тайвань и Японию. 

Цена санкций

Такая асимметрия — прямое следствие международной изоляции Ирана, который еще в 2000-е планировал реализовать проект Iran LNG, но с тех пор так и не построил ни одной линии по производству СПГ. В то время как Катар ввел в эксплуатацию 14 технологических очередей общей мощностью свыше 100 млрд куб. м в год, а до иранского конфликта планировал построить еще как минимум шесть линий более чем на 65 млрд куб. м в год. 

Если в Иране в 2024 году внутренний спрос на газ был эквивалентен объему предложения более чем на 90%, то в Катаре три четверти добываемого сырья отправлялось на экспорт. Это во многом объясняет, почему Иран угрожает ущербом энергетической инфраструктуре стран Ближнего Востока, не особо опасаясь аналогичных последствий для собственной газовой промышленности, включая отрасли-потребители. 

К последним, в частности, относится электроэнергетика, где доля газовой генерации превышает 80%. По данным Global Energy Monitor, в Иране насчитывается 96 электростанций, использующих углеводороды и разбросанных по территории страны. Нанести такой инфраструктуре ущерб гораздо сложнее, чем, к примеру, вынудить оператора Бушерской АЭС остановить единственный действующий энергоблок, на долю которого приходилось менее 2% электрогенерации Ирана. 

Дилемма нефтяного рынка

Схожую асимметрию можно наблюдать и на рынке нефти. Иран продолжает экспортировать через Ормузский пролив более 1 млн баррелей нефти в сутки (б/с), что составляет 5% транзита через пролив до начала конфликта, и при этом наносит ущерб инфраструктуре, с помощью которой Саудовская Аравия и ОАЭ могли бы даже в текущих условиях поставлять нефть на мировой рынок. Речь идет об ударах по порту Фуджейра (ОАЭ) на берегу Оманского залива, на который смыкаются нефтепроводы общей мощностью 1,8 млн б/с, а также по саудовскому порту Янбу — конечному пункту нефтепровода «Восток-Запад», позволяющему транспортировать от 5 млн до 7 млн б/с нефти и нефтепродуктов к побережью Красного моря. 

Скачки цен на нефть вынудили администрацию Трампа временно снять ограничения на отгрузки российской нефти в индийских портах и на сделки с судами теневого флота, а затем и вовсе разрешить закупку иранской нефти, находящейся «в море». Однако ожидать подобных решений в отношении российской СПГ-отрасли пока что рано.

Фальстарта не будет

Включение российских проектов «Арктик СПГ-2», «Криогаз-Высоцк» и «КСПГ Портовая» в SDN-лист было одной из наиболее болезненных санкционных мер США, реализованных после 2022 года. Газ с этих площадок пока что отгружается только в Китай, и география поставок в ближайшие месяцы вряд ли заметно изменится. США являются нетто-экспортером СПГ, а цены на газ в Штатах существенно ниже, чем в Европе. Поэтому, в отличие от ситуации с ростом цен на нефть, серьезных экономических стимулов смягчать санкции на российский газ у США нет: послабления будут зависеть здесь от политических факторов. 

С другой стороны, иранский конфликт оборачивается потерями для Китая, на долю которого приходилось чуть менее четверти катарского экспорта. Наряду с фактическим «обнулением» поставок СПГ из США в КНР, это может повысить заинтересованность Китая в дипломатическом давлении на Иран с целью скорейшего урегулирования конфликта. 

Что касается санкций ЕС против российского СПГ, то здесь определяющую роль играет сравнительно низкая зависимость европейских потребителей от поставок из Катара. Как следует из подсчетов исследовательского центра Bruegel, по данным ENTSOG, GIE и Bloomberg, общий импорт природного газа в ЕС в 2025 году составил 313 млрд куб. м, из них лишь 30 млрд куб. м приходилось на поставки СПГ из стран вне США и России. Это отчасти объясняет, почему, несмотря на рост более чем до $700 за 1000 куб. м, цены на газ на крупнейшем в Европе хабе TTF и близко не подобрались к уровню 2022 года, когда в моменте они превышали $3000 за 1000 куб. м. 

Наконец, использование иранского конфликта в качестве повода для отмены санкций с российского газа означало бы девальвацию решений, принятых ранее Еврокомиссией и Советом ЕС. Поэтому таймлайн европейских санкций пока что будет оставаться неизменным, включая запреты на поставки СПГ из России по кратко- и долгосрочным контрактам, наступающие 25 апреля 2026 года и 1 января 2027 года соответственно. Сюда же относится запрет трубопроводных поставок газа, который для контрактов продолжительностью менее одного года вступит в силу 17 июня 2026 года, а для соглашений на более длительный срок — 30 сентября либо 1 ноября 2027 года, в зависимости от заполненности подземных хранилищ в тех или иных странах ЕС. 

Возвращение в Европу

Однако это вовсе не означает, что ограничения в отношении российского газа не будут в конечном счете пересмотрены. Ключевое препятствие — российско-украинский конфликт, в случае завершения которого газовая отрасль России может достаточно быстро выйти из-под ограничений США и ЕС. 

Учитывая имиджевые издержки иранского кризиса, администрации Трампа нужна будет «история успеха» во внешней политике, которую можно будет предъявить перед ноябрьскими выборами в конгресс. Эту нишу вполне может занять та самая долгожданная «сделка», о которой Трамп говорил еще в 2024 году: действующий президент США, скорее всего, с легкостью согласится на отмену наиболее чувствительных санкций в отношении Москвы в обмен на полное прекращение огня и урегулирование крупнейшего за 80 лет конфликта в Европе. 

Что касается ЕС, то после завершения конфликта тематика сдерживания России уйдет на второй план из европейской повестки, содержание которой с высокой вероятностью будет определять необходимость перезапуска экономического роста, в том числе за счет снижения издержек на закупку энергоресурсов. Это повлияет на исход электорального цикла 2027-2029 годов, в том числе на президентские выборы во Франции и выборы в немецкий Бундестаг. 

Важную роль сыграют и последствия иранского конфликта: учитывая повреждения инфраструктуры, Катар еще нескоро вернется к привычному объему производства СПГ, что будет подстегивать цены на региональных газовых рынках, даже с поправкой на низкую зависимость ряда стран ЕС от поставок QatarEnergy. И наоборот, возвращение российского газа в Европу позволит стабилизировать котировки — вопрос лишь в сроках «геополитической нормализации». 

Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора