Павел Лунгин — Forbes: «Куда деться кино, которое хочет хоть что-то сказать о людях?»
Режиссер Павел Лунгин признается, что ему сложно найти деньги на его будущую картину о Лермонтове. Фильмы о человеке не вписываются в тренды: распространяется кассовое «целлулоидное» кино, а фестивальные фильмы стремятся соответствовать политической повестке. Поэтому Лунгину интересно, как современные зрители воспримут выходящий в повторный прокат «Остров», фильм о вере о стыде, ставший своего рода ответом на гламур «тучных» нулевых 20 лет назад. В интервью Forbes Talk режиссер рассказал, почему в последнее время он редко появляется в публичном пространстве, каким получается его фильм о постсоветском Одиссее Петре Мамонове, а также о желании вернуться к камерному кино, с которого он начинал
Режиссер и сценарист Павел Лунгин родился в творческой семье. Его мать Лилианна Лунгина была известной переводчицей, а отец Семен Лунгин — драматургом и сценаристом. Лунгин-младший тоже начинал свой путь в кино как сценарист, его первой работой стала семейная картина режиссера Валентина Горлова «Все дело в брате» в 1976 году. Режиссерский дебют состоялся, когда ему было 40 лет — в 1990 году вышел его первый фильм «Такси-блюз» о неожиданной дружбе таксиста и музыканта, которого сыграл Петр Мамонов. Фильм получил приз за лучшую режиссуру в Каннах, а также был номинирован на «Золотой глобус» в категории «Лучший фильм на иностранном языке». В 2006 году вышел «Остров», собравший множество наград в России, в котором Мамонов предстал в образе старца-целителя. Позже, в 2009 году, в тандеме с Мамоновым Лунгин снял еще одну картину — «Царь» об Иване Грозном, в которой свою последнюю роль сыграл Олег Янковский.
«Остров» — про стыд
«Мне кажется, приходит время, когда в активной публичной жизни есть что-то стыдное. Стыдно говорить о себе, в тысячный раз повторять одно и то же.
Стыд — это вообще великое чувство. Мне вот всегда говорят, что «Остров» — это фильм про веру, но для меня это гораздо больше фильм про стыд. Мне интересно, как на него отреагируют зрители сейчас, потому что тогда было как раз какое-то время, когда людям было стыдно. А сейчас, по-моему, это чувство почти пропало. Они прожили время перестройки в страхе. Потом увидели, что все остались живы, никто не помер с голоду, наоборот, как-то разбогатели. Был такой момент, когда люди вдруг стали спрашивать себя: кто я, что я, вот я живой, я вообще человек, что я сделал такого? Накатила волна некоторого стыда за то, что было, за то, каким путем они шли к этому новому состоянию. Но сейчас переступили снова, мне кажется, и сейчас уже не стыдно.
Я тогда бился, потому что никто Мамонова не хотел брать — зачем нам такой монах, полусвятой, беззубый какой-то, жуткий, юродивый, страшный. Для меня все было понятно с самого начала. Мы рыскаем, мы вынюхиваем, мы как волки ищем вот эти болевые точки общества, болевые точки мира, общего мира, и реагируем на них, и хочется что-то об этом сказать. И в этом смысле, конечно, это был ответ на гламур и на раскрашенные целлулоидные картинки — вот эта простота, нищета, какой-то орден монашеский. Я сам пережил что-то очень сильное в момент съемок, в момент этого единения с морем, с берегами, со стыдом. Это был сильный очень момент, незабываемый. Получилось что-то, чего, видимо, никто не ожидал, и я не ожидал, что-то большее. Ничего похожего больше я не снял».
«Если Лермонтов не поет и не танцует — это плохо»
«Деньги окончательно утвердились как высшая ценность. Старый, веселый гуманистический капитализм — с жилетками, с елками для детей с любовью к греческим скульптурам и к итальянским картинам — ушел куда-то. Наверное, это все-таки смерть Бога, потому что все-таки лучше, чем Достоевский, никто не сказал, что если Бога нет, то все позволено, вообще некого стыдиться. Общество идет к бессмертию, а если смерти нет, то и Бога нет. Бог — некоторое мерило нашей жизни и смерти. Это все как-то вместе соединилось: потребность в бесконечной жизни, в жизни в удовольствии, наслаждении — остров Эпштейна как некоторая метафора этой жизни. Несколько миллиардов людей, которые в бинокль смотрят на этот остров и понимают, что там счастье. Поэтому куда ткнуться бедному человеку, который хочет рассказать про свою маму, про свою жизнь?
У кино сейчас есть огромная дилемма. С одной стороны, есть «Чебурашка», или, я не знаю, «По щучьему велению», или что-то еще. И все плачут, и слезы текут, и говорят: «Пять миллиардов, шесть миллиардов». Это как рулетка. Крутится шарик, крутится шарик — джекпот.
Двигает ли это куда-то мир, язык, вообще существо? Кроме того, что деньги из семейного бюджета были извлечены, эти миллиарды. Что-то еще произошло вообще в мире и в жизни? От этого, конечно, сходишь с ума, и это действует на всех, даже на тех, кто говорит: «Я не хочу, мне не интересно». Это кино как развлечение. Ты продаешь полтора часа времени. Кусок колбасы: пришел, съел — шикарно. Пошел дальше.
И вечные попытки, все более слабые, сделать выражение искусства. Здесь мы попадаем еще в одну ужасную ловушку. Потому что то, что раньше зал с фестивальным кино захватило некоторые группы таких левых полумаоистов, полу-MeToo, полуприверженцев новой этики и феминизма.У них своя повестка. Куда деться кино, которое хочет хоть что-то сказать о людях, о травмах, об обидах?
Мне сложно найти деньги на [фильм про] Лермонтова. С одной стороны, вышел фильм Бакурадзе (в 2025 году вышел фильм «Лермонтов» Бакура Бакурадзе. — Forbes), с другой стороны, уже был Пушкин, который танцевал и пел (имеется в виду фильм «Пророк. История Александра Пушкина» Феликса Умарова. — Forbes), и считается, что это хорошо. А если у тебя Лермонтов не поет и не танцует, — это уже плохо. Они пытаются все эти фильмы исторические оттянуть туда, в отдел «Чебурашки», условно говоря, в отдел кассовых кур, которые несут золотые яйца.
Это кажется, что деньги легко находить. Идти своим путем всегда сложно. Художник всегда идет против каких-то таких закостенелых структур. У каждого человека есть свое время. У меня сейчас нет чувства, что я вписываюсь в это время. Но надеюсь, что, может быть, этот сдвиг легкий сделает меня более интересным».
«Вернуть кино на человеческий уровень»
«Я хотел бы довести до конца Мамонова (картину «Четыре жизни Петра Мамонова». — Forbes), потому что у меня получился интересный фильм. Это Мамонов, его время, его путь. Он такой Одиссей, который, перегреб через 1990-е, погибал, спасал себя. Это целая духовная Одиссея, я считаю. Вообще, может быть, мы все живем во время Мамонова. Может быть, 1990-е будут оценены, как время Мамонова, потому что именно в нем [произошла] эта деконструкция советского человека, этот распад человека, которой уже как бы и не советский, но еще и не вошел в новую российскую жизнь. Он как больной ребенок — орал, пел, шел и в результате, пришел к водке, а потом — к вере. Владимир Мартынов, замечательный композитор и философ, считает, что Мамонов наряду с Приговым, с Сорокиным, эта троица — великие певцы деконструкции советского человека.
Ждет «Лермонтов». А вообще, не знаю,… уйти от таких больших кинопостановок опять в какие-то квартиры, как я начинал снимать — я снимал у себя в квартире, я снимал в квартирах у друзей. У меня в «Такси-блюз» моя ванна, актеры в «Луна-парке» одеты в мои рубашки. Вернуть этому близкое человеческое лицо и человеческое дыхание, и снимать с друзьями, с теми, кого ты знаешь, кого ты любишь и кого ты ненавидишь. Но опять уйти на человеческий уровень, потому что, конечно, видимо, это и есть вечное движение. Этого хочется очень».
Также в интервью Павла Лунгина: как опыт жизни и работы в советское время помогает верить в лучшее, какие фильмы и спектакли поразили его за последнее время, и как изменился современный зритель в эпоху Netflix. Полную версию смотрите на канале Forbes Russia в YouTube и на странице Vk.