У каждого своя смерть. Точка, которая говорит о нашей жизни если не всё, то многое. И Дерк Сауэр меня удивил. Я не знал, что этот интеллигентный, невысокий и очень изящный человек, всегда одетый во что-то неброское и серое, обладавший монотонным хрипловатым голосом всезнайки, умными колючими глазами, увлекался парусным спортом до такой степени. Я представлял себе что-то в духе обычного стиля жизни людей его круга: немного спорта и много мартини. Мне ничего не известно о подробностях аварии, от последствий которой он не смог оправиться. И свои первые эмоции я бы назвал церемонным словом: «недоумение». Впрочем, оглядываясь назад, я понимаю, что просто не замечал в нем главного, надежно скрытого за панцирем корпоративного успеха и протестантской сдержанности. Озорство, дерзость, решительность. Наверное, что-то такое позволило его соотечественникам-голландцам, жителям крошечной страны на краю Евразии, заразиться тюльпановой лихорадкой, очаровать русского царя или создать огромную империю.
Дерк действительно умел удивлять, например, когда покрасился в чернокожего, чтобы сделать репортаж о бытовом расизме в Голландии; когда приехал в дикую Россию 90-х, чтобы издавать здесь журналы о красоте и моде; когда, добившись невероятного успеха с легковесным Cosmopolitan, вдруг запустил серьезную газету про экономику — «Ведомости». Наконец, когда в начале нулевых он брал меня на должность главного редактора Men’s Health и задал вопрос: «Что вы думаете, самое главное в медиа?»
В этот момент, очевидно, решалась моя судьба, но я промямлил что-то невразумительное и пошлое про молодых, активных и успешных. И тут Дерк меня в первый раз удивил: «Секс», — выпалил он и замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. «А как же «Ведомости»? — спросил я. — «Где там секс?!» «Большие деньги — это большой секс», — отчеканил он. Его карие глаза хулигански поблескивали. Такие моменты остаются с нами, как правило, на всю жизнь.
Дерк удивлял и своей скромностью. Он бравировал ею. Добившись внушительного успеха, какого уже, пожалуй, не стоит ждать на традиционном медийном рынке, став миллионером, он совершенно осознанно демонстрировал некапиталистическую щедрость и совершенно нерусскую умеренность. Чего стоят хотя бы премии, которые он после завершения сделки по продаже своих главных активов, выписал всем сотрудникам. Линейный редактор получил тогда примерно свой трехмесячный оклад. Ни в каких учебниках про корпоративную этику такого не посоветуют. Это был именно Дерк, который чувствовал признательность по отношению к своим сотрудникам и умел ее выпукло продемонстрировать.
Еще я бывал у него дома в Жуковке, в котором он скрупулезно сохранял атмосферу старой академической дачи и даже отказывал детям в строительстве бассейна. Дескать, тут не было и не может быть бассейна. Русские академики бассейнов не имели, и мы обойдемся. Зато предметом его гордости были бережно отреставрированные шпингалеты 30–40-х годов XX века. И этот момент тоже останется со мной на всю жизнь, как и прелестная история, которую Дерк тогда же рассказал мне, пока мы любовались его антикварными шпингалетами. Они с женой Эллен всегда самостоятельно отвозили детей в школу. По очереди. Это был священный ритуал, демонстрирующий семейную заботу и ответственность. Но однажды один из сыновей сказал: «Пап, а можешь нас не отвозить больше в школу?! Ребята смеются, говорят, что у всех охранники как охранники, а у нас какой-то коротышка в очках». Дерк в тот момент улыбался и был абсолютно удовлетворен произведенным эффектом и на меня, и на одноклассников сына. Он хотел, чтобы и мы поняли, что правильно, а что порождено нашими комплексами и пороками. В сущности, все привезенные им в Россию медиа были про это. Не знаю, как там со страной, но изменить жизнь и миросозерцание сотен, а может и тысяч своих сотрудников, он точно сумел.