Склонность к рабству или исторический путь: как в России появилось крепостное право

Публицист, экс-профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге и специалист по экономической истории Дмитрий Травин в своих многочисленных работах об особенностях России последовательно настаивает, что это — европейская страна, которая ничем особенным от своих соседей не отличается.

Его новая книга под названием «Русская ловушка. Исторические решения, которые подвели к пропасти» представляет собой продолжение его предыдущей провокационной работы «Почему Россия отстала?» и выходит в апреле в издательстве «Альпина Паблишер». В ней Травин пытается ответить на вопрос, что же мешало России на протяжение веков совершать прорывы в экономике и быстрее достигать общественного прогресса.

Сравнивая Россию с другими европейскими странами, автор показывает, что во многом Россия двигалась по тем же траекториями и иногда даже в чем-то опережала их. Травин фокусируется на ловушке модернизации и темах поместной армии, крепостничества и взаимодействия с внешними силами (в лице тех же европейцев). 

Оценивая решения, которые принимали власти страны на ключевых развилках истории, автор прослеживает связь между ними и тем, как формировались ключевые отличительные черты российской политической и экономической системы.

Forbes публикует отрывок, посвященный попытке объяснить причины продолжавшегося несколько веков периода крепостничества чем-то отличным от менталитета, культуры и татаро-монгольского ига.

Формируя поместное войско и финансируя его за счет наделения дворянства землей, московские государи фактически предопределили развитие сельского хозяйства по крепостническому сценарию. Существует дискуссия, вводилось ли крепостничество сверху при помощи указа или же постепенно развилось само. Но для интересующего нас вопроса важно то, что государство юридически утвердило такую систему хозяйствования и защищало ее имеющимися в его распоряжении средствами. Произошло это, возможно, еще при Иване Грозном. Но ко временам Федора Иоанновича не только сформировалась экономическая потребность, но и появилась юридическая возможность закрепощения, поскольку были сделаны писцовые книги, в которых указывалось, кто на чьей земле живет. Именно они послужили основанием для розыска беглых и вывезенных крестьян. 

Государство не могло тогда свободно выбирать свой экономический курс, ориентируясь на эффективность системы. Более того, крепостничество вообще не являлось в реалиях XVI–XVII веков чисто экономическим вопросом. От того, как станет функционировать поместное хозяйство, зависел более важный для власти вопрос: способность противостоять сильным европейским соперникам. Если бы помещик не смог себя прокормить и вооружить за счет использования земли, то он не смог бы стать надежной опорой царя. Поэтому государство, не имевшее денег для оплаты наемной армии, должно было хотя бы обеспечить помещика рабочей силой. А с этим делом постепенно возникали все более значительные трудности. Данный вопрос в свое время проанализировал Василий Ключевский. Он отмечал, что для крестьян стали постепенно открываться возможности внутренней колонизации, переселения на новые, неосвоенные земли. С одной стороны, они могли все активнее двигаться в малозаселенные районы севера и северо-востока. С другой — постепенное ослабление татарского давления открыло возможности переселения на юг и юго-запад. «С половины XVI века вопрос о беглых становится больным местом русского землевладения. Князь Курбский в одном из посланий, описывая положение тяглых людей в Московском государстве, скорбит о том, что многие из них стали «без вести бегунами из отечества». И царь Иван в предложениях, которые он готовил Стоглавому собору, писал о заставах крепких по рубежам литовским, немецким и татарским между прочим для наблюдения за беглыми людьми». Конечно, сами по себе ни крепостное право, ни «заставы крепкие» не могли решить проблему бегства крестьян. Временами беглых ловили, наказывали, возвращали старым хозяевам. Однако значительная масса людей все же переселялась на юг, выходя, таким образом, из-под власти помещика. С середины XVI века (когда возросло налоговое бремя) путешественники даже вдоль бойких торговых дорог встречали обширные, но безлюдные села, жители которых куда-то ушли. И эти заметки путешественников дополнялись соответствующими документами. «Остатки поземельных описей поражают обилием пашни переложной и лесом поросшей, количеством пустошей, «что были деревни», в ближайших к столице уездах». 

Не способное радикально пресечь бегство крестьян, крепостное право тем не менее могло эффективно решать другую проблему. Оно могло оптимально с точки зрения государства, нуждающегося в поместной армии, распределить оставшуюся на господских землях рабочую силу. Дело в том, что при общей нехватке людей богатые собственники могли позволить себе заманивать крестьян на свою землю относительно лучшими условиями труда и распределения продукта. Мелкий помещик, перебивающийся с хлеба на квас и обязанный еще при этом приобретать качественное вооружение, жал из крестьян все соки так, что те иногда целыми деревнями стремились от него уйти. Помещик часто жил непосредственно в своих владениях, лучше знал возможности мужиков и, соответственно, не давал им спуску. В такой ситуации крупный, богатый вотчинник переманивал крестьян у соседа и укреплял тем самым собственное хозяйство. Во второй половине XVI в. крестьяне, менявшие владельца, в основном не сами переходили, а перевозились соседями. Крупные русские историки сходились в оценке того, как вынуждено было реагировать на это государство. «Выгоды войсковой массы, мелких помещиков сталкивались с выгодами богатых землевладельцев, которые большими льготами переманивали к себе крестьян с земель мелких землевладельцев, помещиков; последние, лишаемые возможности обрабатывать свои земли, не могли нести обязанностей службы, которая стала теперь так продолжительна. <…> Последовало запрещение крестьянам переходить от одного землевладельца к другому». «Мотив укрепления крестьян был государственный — доставить служилому классу постоянных работников, чтобы было с чего царскую службу служить». «Потерявший крестьян и запустошивший поместье сын боярский не отбывал своей службы и переставал хозяйничать; поэтому правительство готово было помочь ему удержать на пашне крестьян и закрепить за ним его поместную и вотчинную землю». В школьном учебнике эта мысль даже специально выделена курсивом: «За то, что землевладелец служил со своей земли государству, крестьяне обязаны были работать на него, пахать его пашню и платить ему оброк». 

Даже в марксистские времена это объяснение сохранялось: «Тревога за боеспособность армии, естественно, подводила к вопросу об обеспечении поместий рабочими руками, т.е. в конечном счете к вопросу крестьянскому. Право крестьянского выхода для служилых людей и поддерживавшего их правительства явно делалось неудобным». Однако в таких рассчитанных на массового советского читателя изданиях, как многотомная «Всемирная история», связь военной проблематики с экономической вдруг исчезала и упор в соответствии с основами марксистской идеологии делался на то, что закрепощение крестьян осуществлялось государством как выразителем воли господствующего феодального класса. Акценты радикально смещались. Выходило, что не столько помещик несет военную службу в интересах государства, сколько государство обслуживает интересы помещика. 

В наше время ведущие российские историки вновь отмечают связь военных проблем с экономическими: «Поместье стало натуральной платой за военную службу, однако эту специфичную зарплату требовалось еще превратить в дом, еду, одежду, вооружение и т.д. Сделать это могли прежде всего крестьяне». О том же говорит и британский автор: «Чтобы обеспечить лояльность дворянства для проведения военной политики, монархия должна была гарантировать его экономические интересы, поддерживая, распространяя и систематизируя закрепощение крестьян». Права на землю, которыми наделяли своих воинов государи, обесценивались, если отсутствовали работники, способные прокормить помещиков. Единственным средством удержать крестьян у того хозяина, который был нужен царю, оказывалось крепостное право. Его точно нельзя объяснять, исходя из догмата о культурной склонности России к вековому рабству. И вряд ли его можно трактовать в качестве инструмента, используемого в интересах класса феодалов, как это следует из марксистских схем. Скорее, государство, закрепощая крестьян, боролось с крупными собственниками в интересах мелких и средних — тех, которые составляли ядро поместной армии. Во главе угла здесь стоял не вопрос борьбы классов и даже не вопрос экономической эффективности земледелия, а вопрос «тыла и транспорта» — хозяйственной организации вооруженных сил. 

Существует также интересная теория, объясняющая возникновение крепостного права фискальными задачами государства, потребностью несения тягла. Казне проще было собирать налоги с крестьянина, зафиксированного на одном месте, чем с постоянно перемещающегося. Более того, известны случаи, когда беглецы жили в «пустых деревнях», а не на тяглых землях, и вообще уходили тем самым из-под обложения. В связи с этим историк Владимир Аракчеев подчеркивает, что запрет на крестьянские переходы осуществлялся в интересах фиска и местных тяглых общин. Даже в тех случаях, когда проблемы возникали с черносошными крестьянами и интересы помещиков не затрагивались, государство стремилось вернуть тяглецов на место. Думается, у нас все же нет оснований однозначно говорить о том, что крепостное право вводилось либо ради помещика, либо ради тягла. Исторических материалов для столь жестких выводов недостаточно. Оставляя на откуп историкам конкретную хронологию вопроса, которая для целей данной книги не слишком важна, я хочу подчеркнуть, что решение обеих задач в совокупности обеспечивало именно укрепление армии. Ведь у государства XVI–XVII столетий, в отличие от государства XX–XXI столетий, не существовало потребности в финансировании социальной или региональной политики. Только военной. И помещики, и фиск, и тяглые общины были заинтересованы в закрепощении, а потому, скорее всего, сотрудничали в этом деле. 

Если формирование помещичьей армии в целом было похоже на то, что происходило в Османской империи, то закрепощение имело прямо под боком иной образец — польский. Введение «рабства» не было чисто российским культурным феноменом. На территориях Центральной и Восточной Европы оно утвердилось даже раньше, чем у нас. Например, в Венгрии «вывод» крестьян богатыми «латифундистами» с земель мелкого и среднего дворянства начали запрещать уже в середине XV в., поскольку эти дворяне составляли значительную часть армии и государство было заинтересовано в отстаивании их интересов. В конце XV — начале XVI в. окончательное закрепощение крестьян произошло в Чехии, Польше и Венгрии. Причем в Польше, по оценке иезуита Петра Скарги, крепостничество было весьма жестоким. В Бранденбурге и Пруссии механизм оказался иным по форме, но схожим по содержанию. В 1653 году великий курфюрст Фридрих Вильгельм привязал крестьян к земле в обмен на то, что юнкеры в ландтаге утвердили налоги для армии. Причем в Пруссии, как и в России, крепостных можно было продавать без земли. Конкретные мотивы монарха при утверждении крепостного права могли быть разными: непосредственная необходимость создания поместной армии (Московия), потребность в компромиссе с помещиками ради решения фискальных задач (Пруссия) или даже фактическое подчинение государства шляхте (Польша). Но в любом случае интересы дворянства выходили в Центральной и Восточной Европе на первый план. И эти интересы сводились к формированию «рабства». Крепостничество как институт осталось в этом регионе надолго, поскольку права, предоставленные влиятельной группе, в дальнейшем уже непросто отобрать, даже если для интересов государства они уже не нужны. В Австро-Венгрии и Пруссии (в том числе на польских землях после раздела Речи Посполитой) оно было ликвидировано, соответственно, в конце XVIII и начале XIX веков. В России же это произошло несколько позже — в 1861 году. 

Глядя в прошлое из XXI века, мы расцениваем крепостничество как фактор, серьезно затормозивший развитие нашей страны. Возникает даже соблазн назвать его печальной особенностью России. Мол, несмотря на очевидные преимущества свобод, русский народ, склонный по природе своей к рабству, впал в крепостное состояние и даже не особо противился ему. Однако подобный подход к истории представляет собой явный анахронизм. Построение поместной армии и крепостничество в представлениях людей XVI–XVII веков представляли собой рациональный отклик на вызов со стороны богатой Западной Европы, способной выстроить эффективную наемную армию. Ни с какой склонностью к рабству, оставшейся нам, как полагали в свое время Карамзин и Костомаров, в наследство от монголов, это не связано. При изобилии земельных ресурсов и дефиците денежных выстроить армию иным способом было бы трудно. Никто не знал тогда, что этот рациональный подход к решению военной проблемы спустя пару столетий станет тормозом для нормальной модернизации России. Но если бы даже подобные гениальные прозрения могли посетить кого-то из московских государственных деятелей XVI–XVII вв., они, естественно, никак не могли бы повлиять на развитие страны, которая (как и любая другая) оптимизировала свои институты в расчете лишь на краткосрочную перспективу. То, что произошло тогда с Россией, можно назвать ловушкой модернизации. Когда мышка устремляется в мышеловку, она поступает рационально, обнаруживая приятную перспективу в виде кусочка сыра и не подозревая о скрытой за приманкой западне. Точно так же ведет себя страна, попадающая в ловушку модернизации. Она выбирает рациональный путь развития, исходя из краткосрочных перспектив, а когда через много лет обнаруживается, что выбранный в прошлом вариант тормозит развитие, сделать разумный поворот уже трудно из-за сложившейся за долгие годы системы интересов. Мощные силы, получающие выгоду от избранного в прошлом пути, по понятной причине препятствуют повороту. И эти действия опять-таки носят исключительно рациональный характер. Они определяются не национальной культурой, а доминированием определенных групп интересов. 

Таким образом, зависимость от исторического пути является важной причиной, определяющей судьбу России. И в этом состоянии у нас есть много товарищей по несчастью — тех стран, которые по разным причинам оказались в печальной зависимости от своего исторического пути (и от встретившихся на нем ловушек модернизации), несмотря на очевидную принадлежность к успешной и динамичной европейской, христианской культуре. «Почему же Венеция или Россия не стали Англией?» — задавался вопросом Чарльз Тилли и тут же давал на него ответ: «Они не могли освободиться от власти прошлого, от прошлой истории. <…> Россия создала государство, которое возглавлял самодержец, полностью зависящий от поддержки землевладельцев, собственные интересы которых состояли в том, чтобы удерживать крестьянский труд и продукты этого труда». Подчеркнем, что Тилли ставит во главу угла не культуру, а влияние групп интересов, и это совершенно верно. Сменить культуру крайне тяжело. Она укореняется в иррациональных представлениях о жизни. Она передается из поколения в поколение как система верований, традиций, привычек. Но сменить систему институтов, основанную на доминировании определенных групп, гораздо проще. Когда выгоды модернизации начинают перевешивать выгоды, извлекаемые отдельными группами из сохранения сложившегося положения дел, система интересов трансформируется. Начинают доминировать иные группы — реформаторские. И в этот момент зависимость от исторического пути перестает тормозить развитие.