Орхидеи в Петрограде: зачем говорить на языке врага и почему в России нет моды
Луиза Брайант оказалась в Петрограде в сентябре 1917 года и собственными глазами наблюдала назревающую революционную ситуацию. Свои впечатления представительница левой нью-йоркской богемы описала в книге, вышедшей в 1918 году — почти одновременно с работой ее тогдашнего мужа Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», вошедшей в список лучших нон-фикшн книг от The Guardian.
Книга Брайант в подобные списки не входит и известна не так широко, но читать ее сейчас, вероятно, даже интереснее: в ней больше человечности и повседневных подробностей. Брайант выступает свидетелем исторических событий, о которых пишет с женской оптикой. Она описывает очереди за хлебом, в которых стояла сама, пересказывает сплетни и разговоры, ходит в театры и беседует с Александром Керенским, Львом Троцким и Александрой Коллонтай.
Книга «Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков» в русском переводе выходит в июне в издательстве Individuum. Forbes публикует отрывок.
Сонный портье гостиницы «Англетер» возился со своими ключами и наконец открыл дверь. Солдаты уехали, весело помахав мне на прощанье; больше я их не видела. Портье взял у меня паспорт, не глядя сунул его в сейф и побрел по лестнице впереди меня, пока мы не добрались до просторного, похожего на склад номера на третьем этаже.
Было четыре утра, и до рассвета оставалось еще несколько часов — для жительницы Нью-Йорка Петроград находится очень далеко на севере. К декабрю, когда положение стало настолько отчаянным, что искусственное освещение встречалось крайне редко из-за нехватки угля на электростанциях, мы, казалось, жили в вечной темноте. Я часто покупала в опустевших церквях свечи, которые полагалось ставить перед образами святых, и тайком приносила домой, чтобы иметь возможность писать. Но в октябре свет все еще горел. Когда портье нажал кнопку, я отчаянно заморгала под ослепительным сиянием сверкающей старомодной хрустальной люстры.
Я оглядела доставшийся мне огромный неприветливый номер. Он был весь из позолоты и красного дерева со старыми синими драпировками; бóльшая часть мебели по-прежнему была прикрыта чехлами на лето. Мне показалось, что в этом номере уже много лет никто не жил — в нем стоял затхлый запах запустения. В дальнем углу смежной комнаты затерялась моя кровать, а за ней — высеченная из цельного куска гранита огромная ванна, холодно отражавшая свет.
Сколько же стоило все это изящество?
— Тридцать рублей, — пробормотал портье, до сих пор не вполне проснувшийся.
Над моей кроватью висела большая табличка, запрещавшая говорить по-немецки под страхом штрафа в полторы тысячи рублей. У меня не было желания нарушать закон. «Кажется, это слишком большая плата за столь сомнительное удовольствие», — подумала я, храбро заползая между ледяными простынями и проваливаясь в мертвый сон.
Меня разбудил громкий стук в дверь. Вошел крепкий русский мужик и начал что-то орать о моем багаже. Я протерла глаза и попыталась разобрать, на каком языке он говорит, и внезапно поняла: он говорил по-немецки! Я указала на табличку, и он затрясся от смеха.
Позже я узнала, что в России никто не обращает внимания на объявления: читают, а затем поступают по-своему. Возьмем, к примеру, язык. Иностранцы редко учат русский; зато часто хотя бы немного знают французский или немецкий. Выход: говорите на том языке, который понимаете. Если вы скажете, что немецкий — язык врага, вам ответят, что воюют не с языком. Более того, немецкий язык очень полезен для распространения пропаганды в Австрии и Германии.
Прямо напротив моего окна темнел Исаакиевский собор, и я наблюдала за звонарями среди его тяжеловесных куполов: дрожали веревки, привязанные к локтям, коленям, ногам и рукам, а из колоколов, огромных и поменьше, рождалась безумная музыка. Прохожие тоже поднимали глаза, и иногда кто-нибудь из них крестился.
Я бесцельно бродила по улицам, разглядывая содержимое лавочек, которые теперь пребывали в горестном запустении. Любопытно, что осталось в этом голодающем и осажденном городе. Запасов еды должно было хватить всего на три дня. Теплой одежды не было вообще, зато витрины ломились от цветов, корсетов, собачьих ошейников и накладных волос!
Эту абсурдную комбинацию товаров можно объяснить без глубокого научного исследования. Корсеты были самого дорогого, устаревшего типа, с осиной талией, и женщины, которые их носили, почти исчезли из столицы.
Наличие париков и собачьих ошейников объяснялось столь же просто. Около трети горожанок носили короткие стрижки, и для магазинных залежей прекрасных накладных волос, уцененных до нескольких рублей, не было рынка. Предприимчивый торговец такими товарами мог бы нажить состояние, экспортируя золотые, каштановые и рыжие локоны стриженого и эмансипированного женского населения России и продавая их в Америке, Франции или какой-нибудь другой отсталой стране, где женщины все еще цепляются за шпильки.
Что касается собачьих ошейников: трудно представить, что кто-то настолько увлечен собаками, что купит ошейник, обрамленный золотом или инкрустированный бриллиантами, пока за углом заседает революционный трибунал. Классовые различия среди собак пали вместе с царизмом.
И наконец, цветы. До революции садоводство достигло высокого уровня развития, особенно выращивание экзотических растений — из-за экстравагантных вкусов высших слоев общества. Со сменой правительства спрос на эти предметы роскоши резко упал. Но по-прежнему существовали теплицы; опытные цветоводы никуда не делись. Невозможно в мгновение ока сломать старые устоявшиеся привычки — как и способы ведения торговли. Поэтому магазины продолжали заполняться цветами. На Морской, где происходило столько ожесточенных уличных боев, располагались три цветочных магазина. В них всегда выставлялись самые редкие сорта орхидей. А в бурные январские дни вдруг появилась белая сирень!
Эти странные пережитки попадались повсюду и резко выделялись на фоне нынешней обстановки. Например, перед дворцами и большими гостиницами стояли мужчины с павлиньими перьями в круглых, китайских на вид шапках и с зелеными, золотыми или алыми поясами. Раньше они помогали людям выбираться из экипажей, но теперь важные персоны больше не появлялись, а швейцары по-прежнему стояли на своем месте: их пояса были грязными и выцветшими, перья — рваными и поникшими. Они были такими же беспомощными, как старые негры Юга, которые цеплялись за рабство после освобождения.
Противоположностью им были официанты, суетившиеся в ресторанах внутри тех самых зданий, где швейцары стояли перед дверями, словно придворные без двора. Они совместно управляли своими ресторанами, и на каждом столе было короткое, резкое объявление: «Уважайте в официанте человека! Долой чаевые подачки!» (Петроградский профсоюз работников ресторанов и трактиров летом 1917 года вел кампанию за отказ от чаевых. Вместо них работники требовали от владельцев заведений увеличения ежемесячного жалования).
Петроград впечатляет, он огромен и массивен. Многоэтажные здания Нью-Йорка обладают какой-то высотной хрупкостью, которая не кажется зловещей, Петроград же выглядит так, будто его построил великан, не заботящийся о человеческой жизни. Грубая сила Петра Великого чувствуется повсюду: в широких улицах, могучих открытых пространствах, изгибающихся через город больших каналах, шпалерах дворцов и огромных фасадах правительственных зданий. Даже такие изысканные образцы архитектуры, как изящные золотые шпили старого здания Адмиралтейства и круглые сине-зеленые минареты Бирюзовой мечети (Петроградская соборная мечеть), не могут разбить эту тяжесть...
Возведенный жестоким произволом самодержца на трупах тысяч рабов, вопреки единодушной воле всех слоев общества, этот огромный искусственный город по иронии судьбы стал сердцем мировой революции. Он стал Красным Петроградом!
Рассказывали удивительные истории о поражении Корнилова и о «новом виде борьбы». Каждый пытался пересказать, как разведчики вышли навстречу армии контрреволюционеров, побратались с ними и убеждали перестать сражаться, так что солдаты оборачивались против своих вождей. В целом история сводилась к следующему.
Разведчики наткнулись на противника, расположившегося на ночь, и пошли по вражескому лагерю, спрашивая солдат: «Зачем вы пришли уничтожать революцию?» Солдаты с негодованием отвергали обвинение, утверждая, что их послали «спасти» революцию. Тогда разведчики продолжали спорить: «Не верьте лжи своих вождей. Мы боремся за одну цель. Поезжайте с нами в Петроград, посетите наши Советы, узнайте правду и бросьте этого Корнилова, который пытается вас предать».
В Петроград отправили делегатов. Когда они вернулись в свои полки, две армии сошлись вместе, словно братья.
Пока происходило братание и никто не был уверен в его исходе, революционеры в Петрограде работали не покладая рук. Где-то мне рассказали, что целое артиллерийское орудие было изготовлено за тридцать часов, а окопы вокруг города вырыты за ночь.
Ходили ужасные слухи о падении Риги. Большинство русских, и не без оснований, считали, что ее продали. Она пала сразу после того, как генерал Корнилов публично заявил: «Должны ли мы заплатить Ригой, чтобы привести страну в чувство?»
Никто так и не объяснил, зачем отступающей русской армии отдали неопределенный приказ: «Идите на север и поверните налево!» Растерянные солдаты в течение нескольких дней отступали в замешательстве, без офицеров и дальнейших указаний, в конце концов окопались, сформировали солдатские комитеты и снова начали сражаться...
Офицеры, вернувшиеся через неделю или две, рассказали удивительную историю. Она была напечатана в консервативной газете Vetcherneie Vremya. («Вечернее время» — газета, выходившая в Санкт-Петербурге с 1911 по 1917 год, основанная Алексеем Сувориным. Она представляла умеренно правые взгляды, была популярным изданием своего времени, дополняя газету «Новое время». В подшивках издания статью, пересказанную Брайант, найти не удалось — прим. ред.) Я сама дважды слышала ее от пленных и считаю правдой. Когда пала Рига, было взято много пленных. Это произошло к концу недели. В воскресенье проводились службы, на которых появился кайзер и произнес речь перед русскими солдатами. Он назвал их собаками и отругал за убийство офицеров, которые, по его словам, были храбрыми и достойными господами, заслуживающими уважения. Он на практике продемонстрировал верность прусским военным идеалам: офицерам была предоставлена полная свобода, в то время как простые солдаты должны были получать меньше еды, работу тяжелее, а в некоторых случаях и подвергаться порке. Сотни тысяч чахоточных пленных, которые теперь возвращаются в Россию, наглядно демонстрируют, насколько хорошо выполнялись эти приказы. В своей речи перед солдатами в церкви кайзер сказал: «Молитесь за правительство Александра III, а не за ваше нынешнее позорное правительство».
Затем он поужинал с офицерами, а те вернулись в Россию и объяснили, что мы «не понимаем» кайзера...
Одна из вещей, которые в Петрограде леденят сердце, — длинные очереди полураздетых людей, стоящих на лютом холоде, чтобы купить хлеб, молоко, сахар или табак. С четырех часов утра, еще в кромешной темноте, они выстраиваются в очередь. Часто, простояв в ней несколько часов, они уходят ни с чем, поскольку запасы заканчиваются. Чаще всего выдается только четверть фунта хлеба на два дня. Сырой крестьянский черный хлеб — основа жизни в России. Это не часть гарнира, как наш американский хлеб. Капуста тоже служит базовым элементом рациона.
На вторую ночь после приезда в Петроград я встретила русского из Нью-Йорка. Мы прогуливались по Невскому проспекту. Вся Россия гуляет по Невскому; это одна из великих улиц мира. Мой друг хотел быть гостеприимным, как все русские, но был очень беден. Мы прошли мимо маленького киоска и увидели несколько плиток американского шоколада, которые в Америке стоят по пять центов за штуку. Он спросил цену — семь рублей! С истинно русской беспечностью он отдал свои последние копейки и сказал: «Пойдем, пройдемся еще раз. Тут идти всего милю».
Петроград, где еды было на три дня, не казался ни трагичным, ни печальным. Русские терпеливо принимают трудности. Сначала я думала, что это рабская покорность, но теперь считаю, что так проявляется их непобедимый дух. Трамваи не ходили неделями. Люди безропотно преодолевали большие расстояния, и жизнь города шла своим чередом. В Нью-Йорке воцарился бы хаос, особенно если бы, как в Петрограде, помимо трамваев отключили бы свет и воду, а достать топливо, чтобы согреться, было бы почти невозможно.
Самое замечательное в русских — их удивительное упорство. Театры умудрялись работать два-три вечера в неделю. Невский после полуночи был таким же оживленным, как Пятая авеню днем. В кафе не подавали ничего, кроме слабого чая с бутербродами, но там всегда было полно людей.
Разнообразие костюмов делало картину еще более завораживающей. В России практически нет моды. Мужчины и женщины носят то, что им нравится. За одним столом мог сидеть солдат в меховой папахе, надвинутой на одно ухо, напротив него — красногвардеец в каких-то обносках, рядом — казак в черно-золотой форме, с серьгами в ушах и серебряными цепями на шее, или боец из Дикой дивизии, набранной из самых воинственных племен Кавказа, в своей мрачной развевающейся бурке…
И далеко не все девушки, которые посещали эти места, были проститутками, хотя они разговаривали со всеми. Проституция как институт не признавалась со времен первой революции. Унизительные желтые билеты были уничтожены, и многие женщины стали медсестрами и ушли на фронт или искали другую легальную работу. Русские женщины своеобразно относятся к одежде. Если они увлечены революцией, то почти всегда не думают об одежде вообще и ходят потрепанными. Если же революция интереса у них не вызывает, они чрезвычайно заботятся о нарядах и умудряются облачаться в плоды самых фантастических «вдохновений».
Я навсегда запомнила, как Тамара Карсавина, прекраснейшая балерина в мире, в те голодные дни танцевала перед переполненным залом. Это была чудесная публика — в лохмотьях, которая обходилась без хлеба, чтобы скопить на дешевые билетики. Карсавина, должно быть, задавалась вопросом, каково будет танцевать перед этой усталой голодной аудиторией вместо когда-то обычной для нее блистательной и замкнутой кучки дворян.
Когда она вышла на сцену, воцарилась могильная тишина. А как она танцевала, как следила за ней публика! Русские понимают балет так же глубоко, как итальянцы оперу; они могут оценить каждое прекрасное па. «Браво! Браво!» — ревели десять тысяч глоток. И когда Карсавина закончила, ее не могли отпустить — снова и снова, и снова ей приходилось возвращаться, пока она не увяла, словно усталая бабочка. Двадцать, тридцать раз она возвращалась, кланяясь, улыбаясь, делая пируэты, пока мы не сбились со счета. Затем люди вышли в сырую зимнюю ночь, кутаясь в тонкие плащи.
В Петрограде всюду развевались красные флаги. Даже памятник Екатерине Великой на маленькой площади перед Александринским театром их не избежал. У ног Екатерины сидели все ее любимые придворные, а на скипетре трепетал красный флаг! Маленькие видимые признаки революции встречались повсюду. Большие пятна отмечали места, где с домов сорвали императорские регалии. Кроткие милиционеры стояли на главных перекрестках, стараясь никого не обидеть. И над всем этим шествовал Царь Голод, пока холодный осенний дождь поливал полуголодную дрожащую спешащую толпу, которая, подняв вверх глаза, видела перед собой всемирную демократию.