Артем Оганов — Forbes: «Если не будет науки, страна вернется в каменный век»

Артем Оганов — химик, кристаллограф и материаловед, один из самых цитируемых российских ученых и один из немногих, кто, добившись признания на Западе, решил вернуться на родину. Мировую известность Оганову принесли работы в области компьютерного дизайна новых материалов и предсказания кристаллических структур: разработанные им методы легли в основу алгоритма USPEX, который используют исследователи во всем мире.
В 1998 году Оганов окончил геологический факультет МГУ и уехал из страны: получил степень PhD по кристаллографии в Университетском колледже Лондона, а позднее — докторскую степень в Швейцарской высшей технической школе Цюриха. Он работал в Великобритании, Швейцарии, США, был приглашенным профессором в университетах Италии, Франции, Китая и Гонконга.
В 2013 году, выиграв мегагрант правительства России, Оганов вернулся в Москву, где создал и возглавил Лабораторию компьютерного дизайна материалов МФТИ. Несколько месяцев назад его назначили научным руководителем СберУниверситета: задача ученого — развивать научное и образовательное направления, выстраивать связи между обучением, исследовательской деятельностью и потребностями бизнеса.
Оганов — заслуженный профессор Сколтеха, действительный член Европейской академии, почетный член британского Королевского химического общества и Американского физического общества, профессор РАН, доктор физико-математических наук. В начале июля председатель Китайской народной республики Си Цзиньпин вручил Оганову Государственную премию КНР в области науки и техники — ею отметили вклад ученого в развитие материаловедения и международного научного сотрудничества.
— Насколько трудно в нынешних условиях привлекать в Россию ученых из-за рубежа и удерживать в стране отечественных специалистов?
— Не очень трудно. В России сейчас тяжелые времена, но такие же времена переживает и весь мир.
Любому человеку, а ученому вдвойне, важно ощущать осмысленность того, что он делает. Если у вас нет возможности работать на переднем крае науки дома, вы задумаетесь, куда поехать, чтобы эту возможность обрести. Но сейчас заниматься передовой наукой в России можно.
В трудные времена легко сделать неправильный выбор. Но нельзя всю жизнь избегать трудностей, нельзя шарахаться от каждой попытки вас напугать — нужно иметь чувство собственного достоинства, уважать себя, свою страну, свои принципы. Для любого человека важно быть со своей семьей и страной в непростой момент.
Однажды студентка спросила меня, что ей делать: остаться или уехать. Я ответил: если решение продиктовано страхом, что с тобой не будут общаться, что у тебя пропадут возможности, то это неправильное решение. Никогда нельзя поступать по указке страха — самой деструктивной эмоции. Решения должны быть продиктованы конструктивными чувствами, прежде всего любовью. Если ты хочешь уехать, потому что там твой любимый человек или там есть возможность заниматься любимым делом, — нет вопросов. Если уезжаешь, потому что боишься, что здесь все рухнет, — это ошибка.
— Сложно ли вести научную деятельность, когда взаимодействие между учеными из разных стран ограничено по политическим причинам?
— Западным ученым не разрешают с нами сотрудничать. Подчеркну: именно им не разрешают. В России такого запрета нет, у нас в этом смысле точно больше свободы. Но в принципе общаться, неформально взаимодействовать отечественным и западным ученым все равно можно.
Для многих по обе стороны границы запрет на сотрудничество — серьезная проблема. Но не смертельная, ведь самое интересное в науке сегодня происходит не в Европе и не в Америке, а в Китае. И многие западные страны ограничивают сотрудничество своих ученых не только с российскими, но и с китайскими коллегами.
— Китай заметно теснит США в научной сфере. Как ему удалось совершить такой прорыв?
— Китай давно занялся развитием науки. Начал он с того, что стал приглашать к себе крупных иностранных ученых и возвращать своих уехавших. В числе прочего расчет был на то, что топовые зарубежные специалисты будут воспитывать местных учеников. Результаты первое время были неоднозначными: приезжали самые разные люди — часто просто с намерением заработать, а те, кого возвращали, далеко не всегда оказывались сильными учеными.
Вначале наблюдался огромный разброс зарплат — специалистам с мировым именем предлагали колоссальные деньги, при этом рядовые китайские ученые получали совсем немного. Со временем разрыв сократился: топовые специалисты по-прежнему зарабатывают очень много, но рядовые — уже немало.
Постепенно Китай выстроил действенную схему выкачивания лучших ученых из западных стран. Он вернул уехавших специалистов, разработал эффективную систему отбора, множество мер поощрения. Условия, созданные сейчас в Китае, действительно могут заинтересовать сильных западных экспертов. При этом получить позицию профессора в Китае очень непросто: у страны есть возможность выбирать лучших, поэтому там жесткий конкурс.
Долгое время иностранцам было тяжело в Китае: низкое качество жилья, шум, непривычная среда, еда, размеры городов — все это создавало трудности бытового и культурного порядка. Но за последние семь лет страна проделала феноменальную работу по созданию комфортной среды. И сейчас ученым в Китае жить не менее удобно, чем, скажем, в США.
Кроме того, в стране подтянули приборную и инфраструктурную базу, а также создали самую эффективную в мире систему промышленного производства. Сегодня прикладные научные разработки в Китае выходят на рынок в рекордные сроки и очень часто опережают конкурентов.
— Может ли наука в отдельно взятой стране развиваться изолированно от всего мира?
— Может, но плохо. Мы уже видели, как это происходит. Вспомните времена холодной войны: железный занавес, изоляция советской науки. В нее вкладывались огромные средства, в ней совершались большие прорывы, но болезни изоляционизма были очевидны. Яркий пример — лысенковщина. Человек, втершийся в доверие к руководству страны, но при этом, по сути, недоучка и шарлатан, не принятый нигде в мире, продвигал тупиковое, лженаучное направление. На него тратились большие деньги, а оппоненты этого человека оказались под катком репрессий, осужденные как сторонники буржуазной науки, которая хочет нас задушить. Так быть не должно.
Наука — это саморегулирующийся механизм, в котором нет места административному принуждению. Она должна контролироваться научным сообществом, а не власть имущими. Кроме того, наука по своей природе международна. Если я вижу, что мои зарубежные коллеги заблуждаются, я могу открыто критиковать их, и руководство их страны не имеет надо мной силы.
Попытка строить суверенную (в плохом смысле этого слова) науку была в нацистской Германии: например, там создавали «арийскую физику» в противовес теории относительности Эйнштейна. Когда вы изолируете науку, вы можете легко скатиться в такую крайность. Это очень опасно.
Наука должна быть открытой: в ней должно оставаться место дискуссии, поиску истины. Если какая-то страна монополизирует науку, решает существовать только внутри собственных границ и игнорировать внешний мир — это путь в никуда.
Сегодня нашу науку пытаются изолировать извне, и я думаю, что это сознательная попытка лишить Россию мозгов, шансов на развитие. Если не будет науки — не будет ни технологий, ни передового образования и страна вернется в каменный век.
— Насколько изолирована сейчас российская наука?
— Полной изоляции нет и, наверное, никогда не будет. Но некоторая степень изолированности ощущается. Больше всего меня беспокоит, что в последнее время мы сами начали накладывать на себя ограничения. Приведу пример: со многими учеными я взаимодействовал через Telegram и WhatsApp (принадлежит Meta, которая признана в России экстремистской организацией и запрещена) — оба мессенджера оказались под запретом. Общаться с иностранными коллегами стало физически сложно.
Исторически российская наука была тесно связана с Европой, в несколько меньшей степени — с Америкой, а контакты с Китаем всегда были довольно слабыми. Сейчас все перевернулось: прорубается окно в Китай и я сам этому способствую уже много лет. Потеряв часть контактов на Западе, мы постепенно восполняем эту потерю на Востоке. Но все же связи с китайскими коллегами у российских ученых пока слабее, чем в былые времена с западными.
— Когда политическая ситуация изменится, восстановятся ли, по вашему мнению, связи с западными учеными?
— Нынешний кризис может оказаться очень продолжительным. Некоторые аналитики считают, что он может продлиться и десять лет, и всю жизнь нашего поколения.
Но даже если представить себе, что прямо сейчас заключат мир и железный занавес рухнет, восстановление контактов в прежнем объеме будет долгим и болезненным. Сложно начать снова общаться с тем, кто в трудный момент отвернулся от тебя.
Хотя, может быть, все не так уж трагично. Жизнь идет, какие-то связи обрываются, какие-то остаются. Те контакты с западными коллегами, которые сохранились несмотря на всю эту безумную ситуацию, особенно ценны. Каждый проявляет свою истинную сущность в трудные времена. Поэтому не нужно их бояться, в них даже есть что-то хорошее.
Поскольку Запад обрубил с нами связи, мы налаживаем взаимодействие с другими странами: с Китаем, Индией, Ираном. К слову, в Иране много талантливейших ученых. В Индии уровень развития науки разный: от высокого до совсем низкого — но у страны великое будущее. Ну а Китай сейчас просто локомотив мировой науки.
— Вы сказали, что в Китае научные открытия быстро превращаются в реальные продукты. Почему в России это не так?
— Если вы хотите быстро и гарантированно разбогатеть, вы будете вкладываться в недвижимость, драгоценные металлы, надежные активы. Инвестиции в науку гораздо более рискованные: из десяти проектов девять вылетят в трубу — а может, и все десять.
Развитие науки требует готовности к риску. Это часть культурного кода: в США и Китае риск любят. Основу американской культуры заложили люди, которые покоряли Дикий Запад, — конечно, они знали, что такое риск, и были к нему готовы. Впрочем, как и наши покорители Сибири и Дальнего Востока, но в целом в России уровень принятия риска очень низок.
Желание инвестировать в научные проекты зависит и от финансово-экономической ситуации. Когда много лишних денег, можно позволить себе риск. Когда каждая копейка на счету, решиться на него труднее.
Кроме того, рентабельность вложений в науку и технологии зависит от объема рынка. В России он, как и число платежеспособных людей, на порядок меньше, чем в Китае, и в разы меньше, чем в Америке. Мы сами сделали себе такой «подарок», когда допустили развал Советского Союза. Если бы этого не произошло, население страны и объем рынка были бы кратно больше.
— Насколько легко молодым ученым заниматься наукой в России?
— Молодым ученым везде и всегда тяжело делать науку. В России, пожалуй, особенно, именно потому что общество не любит рисковать. Надо иметь большую смелость, чтобы доверить крупный проект или ответственную задачу молодому специалисту. Куда проще положиться на заслуженного человека в дорогом пиджаке. Но проблема в том, что этот человек с двумя подбородками и массой строчек в резюме, скорее всего, ничего нового сказать уже не может. Поэтому нужно рисковать и инвестировать в молодых: у них есть и энергия, и здоровье, и новые идеи.
В моей любимой игре, нардах, есть одна заведомо проигрышная стратегия — никогда не рисковать. В жизни так же: даже безрассудный риск не так опасен, как полная страховка от риска.
За последнее десятилетие в России разработали множество мер поддержки молодых ученых: им выделяют гранты, финансирование, дают возможность создавать собственные лаборатории. Ученые — представители старшего поколения жалуются, что это дискриминация по возрасту. Но в то же время по-настоящему большие дела молодым мы редко доверяем.
Кстати, удивительный факт: наука, которая делается в бизнес-структурах, значительно моложе, чем государственная. То есть бизнес, который прекрасно умеет считать деньги, позволяет себе привлекать молодых людей и поручать им целые направления научных и технологических исследований.
— Полезно ли молодым ученым получать опыт работы в других странах?
— Безусловно. Это бесценный опыт. Жизнь и работа вдали от дома — даже в другом городе, не обязательно в другой стране — заставляет адаптироваться к новой среде, помогает открывать в себе неожиданные способности, находить дополнительную мотивацию, жизненные силы. У человека меняется взгляд на мир, на себя и свое дело. Работа в коллективе с иной научной культурой и иными научными традициями — прежде всего за рубежом — многое дает.
Хорошо, когда, получив этот опыт, человек возвращается домой. Каждому нужен дом — место, где прошло детство, где сформировалась личность. Нигде, кроме своей страны, ощущать себя по-настоящему дома мы не будем, даже если очень захотим убедить себя в обратном.
Я жил во многих странах — в Британии, Швейцарии, США. Везде был успешен и счастлив и везде понимал, что это не дом и никогда им не станет. Может быть, станет для моих детей или внуков, но точно не для меня. От культурного несовпадения, создающего трение, пусть небольшое, но накапливающееся со временем, никуда не уйдешь. Если есть возможность жить дома, нужно ею пользоваться.
— Есть ли разница между тем, как устроено научное образование в России и в других странах?
Да, конечно. У каждой страны свои традиции, в том числе в образовании и организации научной жизни. Где-то, например в США, делают упор на дисциплины по выбору, а где-то, как в России, — на обязательные предметы. У нас с ранних этапов обучения придают большое значение научным исследованиям: первокурсники уже пишут курсовые. На Западе такого нет — студенты приступают к исследовательской работе только ближе к магистратуре.
По сути, все различия сводятся к ответу на один вопрос: что важнее — знание как система фактов, которая должна быть в голове у студента, или умение искать информацию самостоятельно. Иначе говоря, речь идет о балансе между тем, что дает преподаватель, и тем, что студент должен освоить сам, о балансе между образовательной и исследовательской составляющими обучения.
В российской системе акцент сделан на то, что преподаватель дает студенту как можно больше информации, а студент постепенно включается в научную работу. В таких странах, как США, наоборот: преподаватель дает меньше готовых знаний, но предполагается, что студент самостоятельно доберет недостающее.
— Какая модель, на ваш взгляд, эффективнее?
Наша система, как ни странно, наверное, эффективнее, ведь знания формируют картину мира — а это бесценно. Если бы в нашу систему можно было встроить чуть больше личной инициативы студента, цены бы ей не было.
Российское общество в значительной степени инфантильно: мы ждем, что нам кто-то что-то даст. Но нам никто ничего не должен — мы должны сами получать знания.
В Библии есть история про патриарха Иакова, который, прожив много лет в Месопотамии, возвращался домой, в Землю обетованную. По пути он поднялся на гору помолиться, и там ему встретился некто. «Ты кто такой?» — спросил незнакомец. — «Я Иаков, иду домой». — «Я тебя не пущу». Между ними всю ночь шла борьба, в которой незнакомец повредил Иакову сухожилие бедра, — с тех пор тот хромал.
Иаков был физически очень силен и в конце концов одолел незнакомца. Лишь к концу схватки поняв, что его соперник — Бог, Иаков заставил его дать благословение. С тех пор за Иаковом закрепилось имя Израиль — «борющийся с Богом».
«Царствие Божие силою берется», — сказано в Библии. В русской пословице тот же смысл передан проще: «Без труда не выловишь и рыбку из пруда». Так и знания — берутся только силой и настойчивостью.
Мы не можем всю жизнь рассчитывать на то, что другие нам что-то дадут — в том числе знания. Нужно работать над собой, менять свою жизнь и то, что нас окружает. Весь мир мы, конечно, изменить не в силах — но себя и то, что рядом с нами, вполне можем.
