К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«Одиссея» как клубок метафор: смысловые нити в поэме Гомера

Изображение: Якоб Йорданс. Одиссей в пещере Полифема. Общественное достояние
Изображение: Якоб Йорданс. Одиссей в пещере Полифема. Общественное достояние
Одиссей возвращается домой десять лет — а читатели всего мира возвращаются к тексту «Одиссеи» уже почти три тысячелетия. Что заставляет каждое новое поколение перечитывать и заново интерпретировать древнюю поэму? Филолог Любовь Сумм в своей новой книге «Лира, лук, веретено. Гомер и искусство метафоры» показывает, как Гомер «примагничивает» читателя развернутыми сравнениями и метафорами

Поэма «Одиссея», созданная предположительно в VIII веке до нашей эры, даже сегодня, спустя более двух тысячелетий, продолжает будоражить воображение писателей, поэтов, художников и режиссеров, которые предлагают все новые интерпретации классического сюжета, образов и мотивов. В чем секрет вневременного успеха «Одиссеи»? Отчасти дело в универсальности архетипического сюжета возвращения домой, близкого и понятного любому человеку во все времена. Отчасти — в многослойности повествования и обширном пространстве для интерпретаций: поэму можно прочесть и как приключенческий роман, и как психологическую драму, и как размышление о человеческой памяти и идентичности.

Многослойности и глубины повествования Гомер во многом достигает благодаря использованию развернутых сравнений и метафор. Им посвящена, в частности, новая книга филолога-классика, литературоведа и переводчика Любови Сумм «Лира, лук, веретено. Гомер и искусство метафоры» (выйдет в августе 2026 года рамках издательского проекта «Лед»). Автор предлагает еще раз прочесть классические поэмы, чтобы увидеть, как и почему охотничий лук превращается в лиру, ткацкий станок рифмуется с мачтой корабля, а обычное женское ремесло — прядение шерсти — порождает универсальный язык для разговора о жизни и смерти.

С разрешения издательства Forbes Education публикует отрывок, посвященный метафорам судьбы, которыми в поэмах Гомера выступают предметы, связанные с прядением и ткачеством.

Обложка книги «Лира, лук, веретено». Издательство АСТ

Нити судьбы

Мало кто сделал для изучения мифологического слоя в языке Гомера больше, чем английский исследователь Ричард Брокстон Онианс. Во многом он был первопроходцем: приступил к работе около 1920 года, когда прославилась «Золотая ветвь» Фрэзера [труд, посвященный сравнительному исследованию мифологии и религии. — Forbes Education], и надеялся совершить нечто похожее методом «филологической археологии» — как он это определял, добраться до ключевых представлений древних греков, римлян, индоевропейцев, а может быть, и людей каменного века, с помощью анализа текстов. Он закончил свой труд лишь в 1952 году, и, хотя в названии его книги сохранилось упоминание индоевропейцев и доисторических предков*, основную ее часть составили древнегреческие и поддерживающие их латинские тексты. Онианс, в частности, доказал, что у Гомера φρένες (френес) — не диафрагма (это более позднее значение), а легкие, где обитает дух (θυμός, тхюмос). Тхюмос проявлял себя при жизни гневом, страхом, всевозможными волнениями и побуждениями, а отправляющаяся в Аид «посмертная душа» ψυχή (псюхэ) ассоциировалась с головой (орган, который у Гомера не отвечал ни за мысль, ни за чувство**). Действие тхюмоса наглядно — при волнении дыхание учащается, и вместе с дыханием вырываются выражающие эмоции слова. Поскольку слова могут быть плодом не только чувства, но и мысли, тхюмос понимается и как «разум», и как «дух», действующий в человеке и обеспечивающий некоторую последовательность его характера и поведения. Большое значение имеет разработанная Ониансом теория о связи внутренней жидкости и с эмоциями (что наглядно проявляется в слезах, а также в образах «таяния»), и с жизненной энергией: тут мужское семя, и «жизненные соки», сопоставление свежих детских и юношеских тел с сухими старческими. Пределом «высыхания» представляются цикады, с которыми Гомер сравнивает троянских стариков (Ил. III, 151–152).

Но, пожалуй, важнее всего то, как Онианс увязал основные образы судьбы — пряжу/нить и весы. Нам знаком образ мойр-прядильщиц, они изображаются на древнегреческих вазах и упоминаются во множестве литературных источников. Их «родственниц» можно обнаружить у многих народов. У Гомера подробного описания трех богинь и того, как распределяются их функции, мы не найдем. Зато сама идея нити судьбы, ее прядения и работы с нитями присутствует во множестве выражений.

Восемь раз, по подсчетам Онианса, у Гомера говорится «выпряли боги» (ἐπεκλώσαντο θεοί, эпеклосанто тхеой). Эти слова произносит и сам Гомер — например, на десятый год боги «выпряли Одиссею плыть домой» (Од. I, 16), — и персонажи. Ахилл излагает Приаму свою житейскую философию, согласно которой боги выпряли смертным жить в печали (Ил. XXIV, 525), и от этого образа переходит к другому, похожему на гесиодовский: у Зевса два сосуда, из которых он черпает радости и печали.

У Гомера еще нет устойчивого представления о трех Мойрах (Клото, Атропос, Айса). В единственном числе судьба именуется Мойра или Айса; во множественном — это Мойры или попросту Пряхи (Клотес, тот же корень в глаголе эпеклосанто). Например, отговаривая Приама от попытки выкупить тело Гектора (Ил. XXIV, 209), Гекуба не только ссылается на «железное сердце» Ахилла, который не пощадит и старика, но и утверждает, что такую уж участь мойра выпряла (ἐπένησε λίνῳ, епенэсе лино) ее сыну в момент рождения и с этим надо смириться. В основе этого глагола существительное πήνη (пэнэ), которое, по-видимому, означало нить утка или ту палочку, катушку, к которой эта нить крепилась (одна из древних этимологий имени Пенелопы предполагает связь с этим корнем, уместную для царицы Итаки, повелительницы основы и утка***). Заметим — хотя Онианс этого не делает, — что здесь прослеживается образ скорее ткачества, чем прядения. Древнее слово λίνον (линон) означает и нить, и то, что сделано из нитей и даже веревок: полотно и ткань (Ил. IX, 661; Од. XIII, 73 — что-то вроде простыни соответственно для Феникса и Одиссея); сеть (Ил. V, 487 — в коротком сравнении, где союзник Гектора грозит, что бездействие кончится пленом-сетью).

Мойра, Айса и пряхи-Клотес добавляют нечто к линон — на это указывает и форма дательного падежа (если бы сам линон пряли, то это слово стояло бы в винительном падеже), и приставка ἐπί, означающая присоединение. Едва ли возможно с полной точностью воспроизвести изначальное мифологическое представление: прибавлялась ли нить к нити во время прядения или же линон здесь основа, в которую продевается уток? Ведь и насчет πήνη (изначально только ли уток или же любая нить, добавляемая к основной?) мы не можем быть уверены.

Именно в связи с образом прядения судьбы истолковывает Онианс загадочное выражение «на коленях богов», неоднократно встречающееся у Гомера: «Это еще лежит на коленях богов, что станется… кто из нас победит» и т. д. И древние, и современные комментаторы в основном предполагали, что на коленях богов лежат жребии, которыми определяются судьбы (есть и более экзотические толкования, уподобляющие движение божьих колен движению звезд, от которого в свою очередь зависят судьбы). Онианс, опираясь на описание веретена судьбы-Ананки и трудов ее дочерей-Мойр в «Государстве» Платона (Х, 617), разбирает подробности этого процесса и приходит к выводу, что на коленях лежала шерсть, которую предстояло прясть.

В таком случае выражение «это еще лежит на коленях богов» становится совершенно прозрачным: нить судьбы еще не спрядена (до конца).

Нить (плетение нитей, сеть, различные виды веревок и оков) означает не только плен, что подкрепляется сходством с животным в силках, но и любой обман, а также роковую судьбу. Герои Гомера постоянно жалуются на то, что судьба их оковала или связала. Здесь, как полагает Онианс, мифологема нити-судьбы соединяется с образом связывания, также присущим судьбе. Представлять обман в виде плетения нитей вполне естественно.

Некоторые термины из этой сферы остались неохваченными Ониансом, в том числе глагол τολυπεύω (толюпево). Основное его значение — сматывать или разматывать до конца клубок, завершая работу. У Гомера он используется в метафорическом значении «совершать или претерпевать нечто» (возможно, «следовать за своей судьбой», как в сказке — за волшебным клубком). Используют этот глагол и персонажи: так, Телемах говорит, что его отец размотал клубок войны (Од. I, 238).

Ощущал ли Гомер образность этих выражений или они давно превратились в стертые метафоры? По-видимому, здесь дело обстоит так же, как и с другими «крылатыми выражениями»: они могут многократно повторяться, не вызывая у слушателей сильного отклика, но в какой-то момент Гомер создает замыкающий образ — развернутое и редкое сравнение или же игру слов (которая в Античности считалась не игрой, а извлечением истинного смысла), — и все эти слабые и стертые выражения оживают. Для толюпево такой ситуацией станет рассказ Пенелопы Одиссею (Од. XIX, 137) о том, как она обманывала женихов, распуская по ночам ткань и надолго затягивая эту работу. «Я же сматывала обман», — говорит она, и метафорическая «нить обмана», в данном случае сматываемая клубками, сочетается с реальностью, о которой рассказывает Пенелопа: реальностью клубков, которые она использовала в своей работе. Стертый образ оживает, наполняясь предметностью действия****.

Больше всего для оживления древней мифологемы судьбы сделали несколько сравнений «Илиады». Во-первых, они проясняют связь между пряжей и другим столь же известным образом судьбы — весами. Весы (τάλαντα, таланта) тоже порой упоминаются безо всяких пояснений (Гектор обращается в бегство, распознав таланта Зевса, Ил. XVI, 656 сл.), и комментаторы нередко видят здесь не что-то наглядное, мифологическое, а просто обозначение воли верховного божества. К счастью, в других случаях весы до такой степени конкретны, что никаких сомнений не возникает***** (Ил. VIII, 69 сл.; XIX, 223 сл.; XXII, 209 сл.). Например, Зевс взвешивает судьбы двух героев, Гектора и Патрокла, и чаша Гектора склоняется до земли под грузом его «рокового дня» (Ил. XXII, 209 сл.).

Что же взвешивалось на этих весах? В тот единственный раз, когда весы появляются в сравнении как реальный бытовой предмет, а не орудие богов, на них взвешивается шерсть:

…Держались
Ровно они, как весы у жены, рукодельницы честной,
Если, держа коромысло и чаши заботно равняя,
Весит волну, чтоб детям промыслить хоть скудную плату, —
Так равновесно стояла и брань и сражение воинств.
(Ил. XII, 433 сл.)

Этот удивительный образ выделяется даже в насыщенной сравнениями двенадцатой песни. Женщины чрезвычайно редко появляются в сравнениях, а уж бедная рукодельница (не рабыня, поскольку она получает плату) и вовсе диковинка. Шерсть взвешивалась, по всей видимости, поскольку это был самый простой способ оценить ее количество и тем самым определить плату за работу. Соответственно, более тяжелая чаша Гектора предполагала большее количество шерсти, то есть более длинную, близкую к завершению нить жизни. Тяжесть шерсти становится основанием и для сравнения, следующего за сравнением с весами:

Словно как пастырь, одною рукою руно захвативши,
Быстро несет: для нее нечувствительно слабое бремя, —
Так Приамид захватил и стремительно нес на ворота
Камень тяжелый.
(Ил. XII, 451)

Образы весов, тяжести, прядения соединяются «нитью» — очевидно, самым первичным из символов. С помощью сравнений Гомер вновь наполняет эти образы смыслом.


* В русском переводе название «Представления греков, римлян и т. д. о душе, теле, пространстве, времени и судьбе» стало подзаголовком, а на обложку вынесено гомеровское выражение «на коленях богов», которое Онианс сумел истолковать. См. Онианс, 1999. — Примечание автора книги.

** Отечественный филолог Зелинский в работе «Гомеровская психология» ехидно замечает, что древних греков, по-видимому, размышления не слишком обременяли и до головной боли дело не доходило, иначе они бы заметили основное назначение мозга. Эта большая статья многократно переиздавалась, ее можно найти в интернете, а также в приложении к Онианс, 1999. — Примечание автора книги.

*** О различных этимологиях ее имени см. Levaniouk, 2011. — Примечание автора книги.

**** Так же оживляет образ нити/сети судьбы Эсхил, используя при этом и сами происходящие на сцене события. См. Гусейнов, 1982. — Примечание автора книги.

***** На это обращает внимание и Онианс. — Примечание автора книги.