Наука по-пекински: как ученые иезуиты покорили китайский двор

Истории известны случаи, когда ученые способствовали установлению отношений между странами там, где были бессильны профессиональные дипломаты. Один из самых ярких примеров — Пагуошские конференции, которые начали проводиться в 1957 году. Физики-ядерщики из СССР, США и других стран встречались на них для обсуждения угрозы ядерной войны в те годы, когда официальные дипломатические каналы практически не работали из-за холодной войны. Именно благодаря неформальным встречам ученых политикам удавалось нащупывать почву для будущих договоров об ограничении вооружений.
Впрочем, научная дипломатия всегда оставалась уязвимой к политическим кризисам. Стоило Нэнси Пелоси посетить Тайвань, как Пекин приостановил сотрудничество с Вашингтоном по проблеме изменения климата, а когда выяснилось, что сбитый над территорией США китайский аэростат использовал американские технологии, законодатели в Штатах призывали разорвать китайско-американское соглашение о науке и технологиях, действовавшее с 1979 года.
О том, как людям, глубоко заинтересованным в познании мира, самих себя и окружающих, удавалось достичь взаимопонимания с иноземцами и выстроить с ними доверительные отношения, а также о том, насколько хрупкими оказывались такие связи под давлением фанатиков и консерваторов, среди прочего рассказывает австралийский историк, писатель и публицист Майкл Пемброк в своей новой книге «Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю» (вышла в 2026 году в издательстве «КоЛибри» в переводе Евгения Поникарова). Книга посвящена непростой истории взаимоотношений Китая и Запада, в которой были не только торговля шелком, фарфором и чаем, но и одурманивание целой страны опиумом, военные вторжения, уничтожение культурного наследия. Однако встречались в этой истории и удивительно светлые страницы.
С разрешения издательства «КоЛибри» Forbes Education публикует отрывок, повествующий о том, как складывались взаимоотношения европейских католиков-иезуитов с китайской элитой в XVII–XVIII веках.
Португальское поселение в Макао выполняло не только функции торгового поста; оно представляло собой цитадель христианской миссионерской деятельности. В 1560 году здесь появились посланцы иезуитов — ордена, основанного в 1540 году для противодействия протестантской Реформации. Феноменальны масштабы их последующего проникновения в императорский двор в Пекине. Знаменитый эксцентричный кембриджский синолог Джозеф Нидэм утверждал: «В истории взаимодействия между цивилизациями, кажется, этому нет параллелей». Эдмунд де Вааль, известный современный английский керамист, писатель и любитель Востока, отмечал: «Встреча иезуитов и Китая была основательно и неоднократно проанализирована историками науки... Это потрясающая история».
Необычные отношения начались в поздний период династии Мин и продолжились при империи Цин. Со временем сотни молодых белых европейцев в одеяниях ордена иезуитов заняли важные посты при императорском дворе в Пекине. К одним император прислушивался; другие стали его доверенными друзьями; третьи занимали привилегированные должности. Поскольку до XIX века конкуренты-протестанты в Китае практически не появлялись, некоторые энтузиасты иногда называют два века с 1600 по 1800 год «католическими столетиями Китая».
Первые европейские торговцы на побережье были грубыми, ненадежными и алчными людьми, а вот миссионеры, следовавшие по их стопам во главе со священниками-иезуитами, отличались большей дипломатичностью и проявляли меньше враждебности. Они добились успеха благодаря политике «приспосабливания», направленной на поощрение уважения и установление взаимопонимания, начиная с самых верхов. Они производили на китайцев впечатление своим интеллектом, уважали их обычаи и следовали их образу жизни. Многие (возможно, большинство) провели в Китае всю свою взрослую жизнь, так и не вернувшись на родину. Их понимание математики, физики и астрономии, а также знание западной классики, истории, теологии, философии и логики находили отклик у китайской образованной элиты, чей собственный уникально высокий статус был следствием их интеллектуальных талантов и успехов на экзаменах.
Некоторые императоры благоволили к иезуитам, а Шуньчжи — первый император династии Цин (правил 1644–1661) — и вовсе едва не принял крещение. Шуньчжи очень близко сошелся с немецким иезуитом-астрономом Иоганном Адамом Шаллем фон Беллем, советовался с ним по государственным и религиозным вопросам в любое время дня и ночи, а иногда наведывался в миссию, где усаживался, «скрестив ноги, на кровати Шалля... и расспрашивал о христианстве и жизни в Европе». Постепенно многие китайцы при императорском дворе или в близких к нему кругах обратились в христианство. Среди них — невестка последнего императора династии Мин, которая поддерживала претензии своего мужа на имперский трон даже после прихода к власти династии Цин. Она так увлеклась христианством, что взяла имя Елена и написала запоздалое письмо папе римскому, умоляя его о помощи в борьбе против новой династии. На протяжении большей части своего долгого правления благосклонность к иезуитам проявлял и сын Шуньчжи — Канси, однако в начале XVIII века его терпение истощилось.
Португальцы осознали, насколько тернист путь к императорскому двору. Иностранцам запрещали проживать в стране (за исключением Макао); допускались лишь визиты посланников и данников. Нескольких испанских священников, нелегально приехавших из Манилы, отправили в тюрьму; там с ними обращались так сурово, что один из них умер. Последовавший дипломатический скандал запустил опасные разговоры — со знакомыми нотками христианского превосходства — о сборе европейских сил вторжения для завоевания Китая. Испанские священники из Манилы ратовали за «военное завоевание как инструмент христианской миссии».
Алессандро Валиньяно, итальянский лидер иезуитов, осуждал этот «конкистадорский» менталитет. Его детищем стала политика приспосабливания. Валиньяно считал, что сложные, хотя и не похожие на европейцев общества Китая и Японии находятся на одном культурном уровне с Европой, и отвергал доминирующее европоцентристское понимание религии, культуры и истории — убеждение (которого некоторые придерживаются и поныне), что западная цивилизация является «определяющей для всего человечества». Валиньяно требовал, чтобы его люди научились читать и писать по-китайски. Одним из первых, кто это сделал, был Маттео Риччи, который ждал девятнадцать лет, прежде чем в 1601 году ему разрешили войти в Запретный город.
За это время Риччи выучил мандаринский язык и создал исчерпывающий труд, описывающий народы, обычаи, учреждения и управление в стране. Это был первый серьезный и достаточно точный труд европейца со времен нелепых бредней и сенсационных описаний Марко Поло трехвековой давности. До Риччи никто в Европе толком не понимал, что «Катай» Марко Поло — это на самом деле Китай, что его «Канбалу» — это Пекин и что династия Мин — преемница династии Хубилая.
Риччи поражался сложности изучения мандаринского языка — идеофонографического языка, звуковая и словарная система которого не имеет прямых эквивалентов в европейских языках. Говорят, что научиться говорить по-китайски для англоговорящего на 20 процентов сложнее, чем по-французски, в то время как научиться читать и писать на этом языке «на пятьсот процентов сложнее». Риччи писал Валиньяно:
«Могу заверить вас, что он совершенно не похож на греческий или немецкий. Устный китайский всегда неоднозначен. Одно и то же произношение может иметь множество значений. Иногда, повышая или понижая голос, вы с помощью четырех тонов получаете разные значения... существует более 6000 слов, которые совершенно разные, но их легко спутать... Все слова односложные... не имеют форм для выражения времени, падежа, рода, а также единственного и множественного числа».
Освоив язык, Риччи с головой ушел в изучение китайской классической литературы и конфуцианского учения. Погрузившись в эту культуру, он одевался в характерный наряд интеллектуальной элиты и совершал коутоу — коленопреклонение с поклоном, при котором человек касается лбом земли. В менее терпимую викторианскую эпоху XIX века англичане и американцы в Китае считали коутоу «чем-то совершенно несовместимым с достоинством белой расы». Двумя веками ранее Риччи не был обременен западной гордыней или предрассудками. Он перевел на латынь «Четверокнижие» — канонический свод конфуцианских текстов, изучаемых для сдачи государственных экзаменов; перевел на китайский заповеди; составил таблицу китайских иероглифов, чтобы облегчить изучение мандаринского языка европейцами; перевел на китайский первые шесть книг «Начал» Евклида; опубликовал на китайском языке свою собственную работу под названием «О дружбе» (1595), которая произвела большое впечатление на китайских ученых.
По мере изучения конфуцианства Риччи неожиданно попытался установить параллели между христианством и конфуцианством. По мнению Риччи, между этим идеологиями допустим уникальный синтез. Миссионер утверждал, что пять конфуцианских принципов уважительных отношений — между правителем и подданным, отцом и сыном, мужем и женой, между братьями и между друзьями — наряду с сопутствующими добродетелями человеколюбия, нравственности, благопристойности, мудрости и доверия полностью согласуются с основными христианскими принципами. Его самая известная книга под названием «Истинное представление о Господе Небесном» (1603) ставила своей целью показать, что Христос и Конфуций могут оказаться «столь же совместимыми, как Христос и Цицерон». Невероятно, но аргументы иезуита нашли отклик у многих конфуцианских ученых XVII века. Этому способствовало обращение в христианство нескольких высокопоставленных чиновников позднего периода империи Мин, особенно трех влиятельных деятелей, вошедших в историю как «Три столпа китайского католицизма».
С переходом власти от династии Мин к Цин в середине XVII века в христианство обратились «почти двести придворных», включая евнухов и женщин. Один из «Трех столпов» даже занимал пост великого секретаря — одну из высших должностей в империи. Всем им пришлось отказаться от домашних наложниц — практики, чуждой христианству, и двум из них это далось весьма тяжело. А один из них под влиянием христианских принципов поставил под сомнение древние представления об исключительности китайской культуры и предположил, что все люди по своей природе одинаковы, несмотря на различия в среде и истории.
Эти взгляды и практики вызвали серьезную враждебность в среде консервативных китайских ученых. Недовольство усилил тот факт, что первые два императора династии Цин искренне поддерживали иезуитов и назначали многих из них на высокие научные должности и посты советников. Между тем в Риме критики обвиняли иезуитов в терпимом отношении к ереси, позволяя китайским новообращенным христианам продолжать поклоняться предкам. Религиозные фанатики — в которых всегда нет недостатка — утверждали, что подобное несовместимо с истинно христианскими принципами. Иезуиты возражали: поклонение предкам — это светский обычай. Споры бушевали почти столетие, но в итоге миссия иезуитов в Китае потерпела крах.
В 1692 году давно сидевший на троне император Канси (правил 1661—1722), который ценил иезуитов за их важный вклад в астрономию, дипломатию и артиллерийские технологии, издал указ о веротерпимости, подняв христианство до того же уровня признания, что и буддизм с даосизмом. Возможно, на подобное решение повлиял тот факт, что Канси оправился от приступа болезни благодаря испанскому вину, предложенному иезуитами, в то время как «китайская медицина не смогла его исцелить». Двое из самых видных иезуитов-советников Канси — Шалль фон Белль и его преемник Фердинанд Вербист — были не только астрономами и математиками, но и инженерами, внесшими большой вклад в технологию литья пушек в Китае. Дипломат и переводчик Вербист также сыграл важнейшую роль в переговорах, которые в итоге установили китайско-российскую границу на северо-востоке. Заключенный в 1689 году Нерчинский договор, написанный на латыни и непонятный обеим сторонам, стал первым договором между Китаем и Россией.
Это был высший пик миссии иезуитов в Китае; далее начался закат. После 1704 года папа выпустил ряд указов и булл, осуждающих и запрещающих практику поклонения предкам среди новообращенных христиан в Китае. Понтифик считал такое поведение идолопоклонническим, варварским, языческим. Когда он отправил к Канси личного посланника, чтобы сообщить о запрете, император разгневался. В 1715 году папа издал еще более резкую по формулировкам декларацию, напыщенно объявив, что ее цель — обеспечить, чтобы эти факты стали «навечно известны всем народам мира».
Канси, пораженный европейской ограниченностью, решил, что терпимость к христианству больше не стоит свеч. В 1721 году, в ответ на очередную папскую прокламацию, он сделал заявление, которое отдается эхом и в наши дни:
«Я пришел к выводу, что западные люди поистине жалки. С ними невозможно вести разумную беседу, потому что они не понимают темы широко, как мы в Китае. Нет ни одного западного человека, сведущего в китайских трудах, а их замечания зачастую невероятны и смехотворны. Судя по этой прокламации, их религия ничем не отличается от мелких догматических сект буддизма или даосизма. Я никогда не видел документа, который содержал бы столько вздора. Отныне западным людям не разрешается проповедовать в Китае во избежание дальнейших неприятностей».
В 1724 году, через два года после смерти Канси, его сын император Юнчжэн (правил 1722—1735), будучи буддистом, продлил запрет на христианство в Китае и приказал выслать иностранных миссионеров. Христианские церкви закрыли и переоборудовали под местные общественные учреждения. Сын Юнчжэна Цяньлун (правил 1735—1796) сохранил запрет христианства, однако позволил некоторым иезуитам остаться на привилегированных должностях при императорском дворе в Пекине. Им запретили обращать китайцев в свою веру, но Цяньлун, как и Канси, использовал их знания и умения как ученых, астрономов, художников и переводчиков.
Иезуиты внесли огромный вклад в науку. После блестящей эпохи Сун и неспокойного правления монголов научные исследования в минском Китае стагнировали из-за веры в культурное превосходство и консерватизма конфуцианской элиты. В прошлые столетия китайцы изучали труды великих арабских астрономов, но за последнее время сильно отстали от Запада. Иезуиты привезли с собой современные европейские астрономические инструменты, механические часы, призмы, микроскоп, квадранты, микрометры, телескопы, барометры, термометры и новейшие астрономические таблицы. В 1685 году король-солнце Людовик XIV поддержал их усилия, отправив пятнадцать математиков из Королевской академии наук в Париже для содействия китайским научным исследованиям. На протяжении всего XVIII века, вплоть до 1805 года, императоры регулярно назначали иезуитов руководителями важнейшего императорского Астрономического совета. Это почтенное ведомство появилось в период Хань и определяло повседневную жизнь и принятие императорских решений, составляя и иногда корректируя китайский календарь.
Хотя в XVIII веке иезуитам запрещалось проповедовать христианство, они выполняли разнообразные важные обязанности. Джузеппе Кастильоне, художник при императорском дворе трех императоров династии Цин, участвовал в проектировании дворцов и садов Старого Летнего дворца в европейском стиле. А Мишель Бенуа создал изысканные фонтаны и водопроводные сооружения дворца, включая знаменитый фонтан-часы, окруженный двенадцатью статуями животных китайского зодиака. Благодаря гидравлической системе, использовавшей силу тяжести и давление воды, эти статуи выпускали воду изо рта — одно животное в час, в течение двенадцати часов подряд.
Нередко утверждают, что особое значение среди научного наследия иезуитов в Китае имела гигантская карта мира (mappamondo), созданная для императора Ваньли в 1602 году и высокопарно названная Куньюй ваньго цюаньту — «Карта множества стран мира». Она полностью на китайском языке, содержит более тысячи топонимов, описания различных народов мира, а также многочисленные космографические и астрономические сведения. Обычно ее приписывают Маттео Риччи, но с ним сотрудничали китайские ученые, которые, возможно, и являлись настоящими авторами.
Эта карта бросает такой вызов традиционной мировой истории, что ее назвали «невозможным черным тюльпаном картографии». Новейшими картами, которыми мог располагать Риччи в 1602 году, были карты Меркатора (1569) и Ортелия (1570). Однако mappamondo значительно их превосходила: она включала более точную и подробную информацию, нежели было известно современным европейским картографам и путешественникам. Карта изображала Китай в центре мира, включала более пятисот названий мест на китайском языке (в том числе в Америке), которые не встречались ни на одной предыдущей европейской карте. Более того — что весьма странно для карты, созданной якобы европейским иезуитом, — она демонстрирует неполное знание Европы, не указывая Папскую область, Тоскану и Флоренцию.
Интригу усиливает надпись на китайском языке над Испанией, которая заставляет предположить, что карту составили «примерно через 70 лет после» установления первых дипломатических отношений между Китаем и Европой. Подразумевается дипломатический обмен верительными грамотами, когда посольство Тэмура — последнего монгольского императора династии Юань — посетило папу Бенедикта XII в Авиньоне в 1338 году, а папа отправил аналогичное посольство ко двору монголов через четыре года. На этом основании происхождение карты относят ко времени семи великих морских экспедиций флота Чжэн Хэ (1405—1433) — расцвета китайских морских исследований, затем внезапно свернутых.
Все это и многое другое указывает на то, что карта Риччи 1602 года, возможно, в большей степени обязана своим появлением его китайским соавторам, нежели европейским знаниям, и что она, возможно, отражает уровень китайской картографии, достигнутый во времена экспедиций флота Чжэн Хэ. Один из исследователей этой темы (который отмежевывается при этом от методологии и аргументации спорной книги Гэвина Мензиса «1421: Год, когда Китай открыл мир» (1421: The Year China Discovered the World) утверждает, что в ранний период империи Мин китайцы достигли Америки по меньшей мере за 60 лет до Христофора Колумба.
Даже оставив в стороне загадочную mappamondo, можно с уверенностью говорить, что иезуиты познакомили Китай с европейской культурой: с геометрией Евклида, астрономией Коперника, перспективой, появившейся в живописи Ренессанса, и западной теорией музыки. Однако верно и обратное: их масштабные труды, внимательные наблюдения и многочисленные сообщения познакомили Европу с китайской культурой. Между 1735 и 1795 годами иезуиты в Пекине перевели для европейцев «более четырехсот китайских сочинений». По словам Эдмунда де Вааля, самой важной особенностью во встрече иезуитов и Китая оказались «горы материала, масштаб и объем текстов самих иезуитов в Китае», переданных ими в Европу.
Этот корпус текстов лег в основу многочисленных описаний Китая, появлявшихся в Европе в XVII—XVIII веках на страницах книг, памфлетов и газет. Эта волна информации — фактических описаний, выдержек из писем, восторженных приукрашиваний и ошибочных предположений — разжигала европейское воображение и подпитывала моду на шинуазри.
