К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Мышление вышло из чата: как соцсети и мессенджеры отучили нас думать

Фото: Magnific
Фото: Magnific
В конце XIX — начале ХХ века ученые и мыслители возлагали большие надежды на новые коммуникационные технологии, видя в них путь к сплочению людей и к разумным коллективным решениям. Но сегодня выясняется, что чем быстрее работает коммуникация, тем меньше у нас остается времени на то, чтобы думать и размышлять. Об этом, в частности, пишет американский журналист Николас Карр в своей книге «Суперцветение. Как технологии разрушают общество и сводят нас с ума»

В 1897 году, за столетие до появления первых соцсетей, американский социолог Чарльз Хортон Кули в своей статье «Процесс социального изменения» впервые ввел термин social media — «социальные среды». Он понял, что коммуникационные технологии — не просто инструменты передачи информации: каждая такая технология порождает новую среду, которая, в свою очередь, формирует образ мышления людей, влияет на их самовосприятие и отношения друг с другом.

Кули писал, что благодаря новым медиатехнологиям (телеграфу, телефону, фотографии и ежедневной прессе) политические идеи, религиозные догмы, научные открытия и модные веяния становятся «более быстрыми в передаче и общими в распространенности, доступными на большем расстоянии и для большего числа людей». Он полагал, что люди, свободные выбирать источники влияния, находить общие интересы и создавать собственные среды, будут принимать более осмысленные и разумные решения.

В заведомое благо средств коммуникации и необходимость повышать их скорость и охват верили многие ученые и мыслители. В 1898 году Никола Тесла, говоря о планах создать беспроводной телеграф, заявил, что «запомнится людям как изобретатель, сумевший положить конец войнам», а в 1912 году Гульельмо Маркони утверждал, что изобретенное им радио устранит саму возможность войны. Однако спустя несколько лет выяснилось, что эти радужные прогнозы были далеки от реальности. По мнению американского историка Стивена Керна, в 1914 году телеграф и телефон сослужили злую службу дипломатии и не только не помогли предотвратить войну, но и отчасти способствовали ее скорому началу: «Коммуникационные технологии разогнали обычно неспешную дипломатию до головокружительных скоростей и, кажется, упразднили необходимость личных дипломатических контактов. Дипломаты не справлялись с объемом и темпами электронного обмена посланиями». И если дипломатия захлебнулась в потоках молниеносных депеш, то армии благодаря новым технологиям, напротив, мобилизовались гораздо быстрее прежнего.

Эту историю, в частности, рассказывает американский журналист и исследователь технологий Николас Карр в своей новой книге «Суперцветение. Как технологии разрушают общество и сводят нас с ума» (вышла в 2026 году в издательстве «Альпина нон-фикшн» в переводе Марии Десятовой под научной редактурой Полины Колозариди). Анализируя современную ситуацию, когда мы не мыслим свою жизнь без смартфонов и компьютеров, Карр сравнивает ее с суперцветением маков в каньоне Уокер. Весной 2019 года туда, чтобы полюбоваться цветами, устремилось огромное количество людей, что в итоге привело к «макогеддону»: сначала туристы и инфлюенсеры едва не уничтожили хрупкую экосистему каньона, а затем они же подверглись масштабному хейту в соцсетях. «Мы живем сейчас в состоянии непрерывного суперцветения — только не маков, а сообщений, — пишет Карр. — Наши телефоны превратили нас в живые приемопередатчики — узлы коммуникационной сети беспрецедентного масштаба и скорости работы… Дни напролет мы делимся информацией, мы постоянно на связи, вовлеченные как никогда, но чем больше мы общаемся, тем, кажется, нам хуже. Маки такие роскошные, такие яркие, такие завораживающие. И они же — пошлые, всепроникающие, одурманивающие».

С разрешения издательства «Альпина нон-фикшн» Forbes Education публикует отрывок из книги, посвященный тому, как современные технологии изменили наш язык и стиль общения, а вместе с ними образ мышления и восприятия информации — не только в интернете, но и офлайн.

Обложка книги «Суперцветение». Издательство «Альпина нон-фикшн»

Бесконечная беседа

Язык текстовых сообщений достоин восхищения. Изобретательный и игривый, он служит доказательством стремления людей общаться и их неистребимой способности приноравливаться к новым технологиям связи. А еще он наглядно свидетельствует о дерзости и непочтительности молодых. Без всякого плана, без мудрого руководства, без родительского присмотра и разрешения — и вообще без понятия, что же такое они творят, — школьники выработали эффективный (и забавный) способ общаться в компьютерных сетях, заимствуя из всей истории коммуникации, от мычания до глифов, и создали в результате новый язык. Приспособив для своих задач технически сложную систему, они научились общаться в новой среде. Текстовые сообщения, как выразился профессор Макуортер в своем выступлении на конференции TED в 2013 г., — «совершенно чудесная штука».

Однако у чуда бывает две стороны. Макуортер в том же выступлении назвал язык текстовых сообщений «набираемой речью» (fingered speech). В этом оксюмороне отразился распространенный тогда взгляд на этот тип коммуникации — по крайней мере, у его защитников. Язык текстовых сообщений считали письменной ипостасью устной речи — способом перенести на экраны разнообразных устройств раскованную манеру дружеских разговоров вживую. Его небогатый словарный запас, синтаксический минимализм и откровенная неряшливость были не изъяном, а воспроизведением особенностей естественной человеческой речи. «В непринужденном разговоре, — объяснял Макуортер, — мы изъясняемся порциями по 7–10 слов, не больше». По сравнению с письменной речью «устная гораздо более рыхлая и сжатая, она гораздо менее продуманная».

До прихода в нашу жизнь компьютеров болтать в переписке было невозможно. Не существовало средства связи, способного воспроизвести при передаче текстов легкость обмена репликами в устной беседе. Устная речь не могла быть «набираемой». Переписка отличалась от разговора и стилем, и тональностью. Она была более формализованной и рассудительной, располагала более богатым словарным запасом и, когда нужно, оперировала более замысловатым синтаксисом. Это был язык разъяснений, анализа, повествования. Беседа и переписка дополняли друг друга.

Подключившись к компьютерной или сотовой сети, люди впервые получили возможность обмениваться письменными сообщениями в реальном времени, без задержки. Ребенок у себя в комнате или на заднем сиденье семейной машины мог чатиться с друзьями примерно так же, как болтая с ними в школьной столовой на большой перемене. Как отмечает еще одна сторонница языка текстовых сообщений, лингвист Гретхен Маккалок, «письменная речь теперь существует в тех же вариантах, в которых уже давно существует устная, — литературном и разговорном». Благодаря СМС и прочим текстовым сообщениям мы «окружены целым морем неотредактированных, неотфильтрованных слов, которые раньше могли произноситься только устно».

Если бы этим дело и ограничивалось, никто не мешал бы нам вслед за Макуортером и Маккалок считать язык текстовых сообщений безобидным следующим шагом на пути развития коммуникации — еще одним расширением наших экспрессивных возможностей, которое можно только приветствовать. Но этим дело не ограничивается. Когда интернет стал важнейшей информационной средой для всего мира, язык, выработавшийся для мгновенных сообщений и СМС, заменил не только устные разговоры, но и письмо. Он стал основным языком не только бесед, но и переписки, поскольку давление непрерывного коммуникационного потока стирало различия между этими категориями. А потом, когда весь контент сколлапсировал на экран смартфона, стерлись и различия между частной и публичной коммуникацией. Сжатым, небрежным, часто грубоватым языком текстовых сообщений теперь излагали основную массу высказываний на платформах социальных медиа. Этот стиль проник в публикации, в ответы, в комментарии, в заголовки, в беседы. Через такие приложения, как Slack, он попал и в рабочее пространство. Когда журналисты и общественные деятели хлынули в твиттер и фейсбук*, этот стиль просочился в публицистику и политику. Как выразилась София Маккленнен, руководительница Центра глобальных исследований Университета штата Пенсильвания, «он внедрился в традиционные новости, вещание и другие разновидности того, что мы привыкли считать более серьезной речью». Дух этого языка пропитал все публичное пространство.

Это не значит, что оно стало однородным. Письменный стиль каждой из популярных платформ социальных медиа имеет свои особенности — в зависимости от дизайна платформы и ее целевой аудитории. Публикации на фейсбуке* отличаются от твитов. Твиты отличаются от подписей в инстаграме*. Подписи в инстаграме* отличаются от комментариев в тиктоке. Комментарии в тиктоке — от сообщений в ватсапе*. Однако все их объединяет основополагающее свойство языка текстовых сообщений. Все они — вариации на одну тему, и эта тема — оптимизация для большей стремительности и удобства невнимательного просмотра.

Как отмечал Макуортер, в непринужденном разговоре люди обычно сокращают свой лексикон до небольшого набора самых распространенных слов, вместо полных предложений говорят их фрагментами и не усложняют синтаксис. На жесты и мимику ложится не меньшая нагрузка, чем на слова. В результате разговор развивается быстрее, не теряя живости, выразительности и увлекательности. Говорение разворачивает вектор речи вовне, на окружающих. Она не отходит от знакомого и привычного. Чтение и письмо — если читать и писать старательно и вдумчиво — выполняют совсем другую роль. Они притормаживают ход мыслей, заставляют разум разбираться со сложным и неосвоенным. По словам культурного обозревателя и критика Томаса де Зенготиты, «чтение и письмо обращают сознание внутрь, совершенствуют навыки разумной рефлексии, стимулируют воображение, внутреннюю жизнь как таковую — и тем самым порождают «я» в современном понимании».

Заменяя чтение и письмо набираемой речью, мы получаем возможность не прекращать беседу, которая постоянно бурлит вокруг нас. Однако при этом мы жертвуем глубиной и строгостью. Всегда направленная вовне, речь уже не столько помогает нам приводить в порядок мысли, думать самим, сколько позволяет реагировать на других. Мы привыкаем судить поспешно, часто под влиянием эмоций, мы уклоняемся от более взвешенного, требующего раздумий анализа. Язык, которым мы пользуемся, определяет не только форму выражения наших мыслей, но и форму их самих. Он влияет не только на то, как мы говорим, но и на то, как мы думаем.

О двойственном характере человеческого мышления говорили многие философы, от Аристотеля до Уильяма Джеймса. Первая разновидность человеческого мышления — быстрое, интуитивное, по большей части неосознаваемое суждение. Опираясь на информацию от органов чувств, на инстинкт, на имеющийся опыт, оно улавливает в окружающем мире определенные закономерности и зачастую обращается к эмоциям для интерпретации явлений. Вторая разновидность — медленное размышление, предполагающее обращение к разуму на каждом своем этапе. Майкл Познер и Чарльз Снайдер в своей знаменитой статье «Внимание и когнитивный контроль» (Attention and Cognitive Control, 1975) обозначили эти две разновидности мышления как «автоматическое» и «контролируемое», выстроив на этом противопоставлении революционную «модель двойного процесса». Покойный нобелевский лауреат Даниэль Канеман познакомил с этой концепцией широкую публику в бестселлере «Думай медленно, решай быстро» (Thinking, Fast and Slow, 2011). Автоматическую, проходящую мимо сознания разновидность мышления он назвал «Система 1», а контролируемую, рассудочную — «Система 2». Если вторая, подчеркивал он, требует напряженного внимания, то первая работает без дополнительных усилий. Оба режима по-своему ценны, и оба могут порождать блестящие идеи — так, на сеансе одновременной игры обладающий богатым опытом гроссмейстер больше полагается на распознавание закономерностей, чем на осмысленный анализ ходов, — однако «лишь более медленная Система 2 может выстроить [мысли] в упорядоченную последовательность шагов». В окружающем мире довольно многое получается постичь интуитивно, но, чтобы мыслить критически, нужно подавить безотчетные инстинкты и перейти в режим Системы 2, притормозив и взяв мышление под осознанный контроль.

Язык текстовых сообщений во всех своих ипостасях представляет собой одновременно и отражение, и инструмент Системы 1. Чтобы чувствовать себя в социальных медиа как рыба в воде и не захлебнуться в бурном информационном потоке, приходится полагаться на автоматическое мышление — на скоропалительные выводы и резкие высказывания. Рассудительность Системы 2 плохо подходит для интерпретации непрерывного потока сообщений в реальном времени и реагирования на них. Иными словами, рациональный анализ требует «трения» напряженных умственных усилий. А любое трение, как разъясняют нам Цукерберг и другие разработчики платформ социальных медиа, — это зло, препятствующее эффективной работе цифровых коммуникационных сетей. Быстрое, интуитивное мышление — это, наоборот, смазка, благодаря которой механизм работает без заминки.

Все это ведет не только к тому, что мы предпочитаем рефлекторные реакции взвешенным суждениям. За бортом остаются и созерцательные, допускающие множество разных выводов типы мышления: философствование, руминация (прокручивание в голове одних и тех же мыслей), интроспекция. В том числе и по этой причине наша культура за последние годы стала настолько политизированной. Господство экранов мешает нам воспринимать искусство как, выражаясь словами Сьюзен Сонтаг, «одну из форм мистификации», нацеленную «на совершенствование человеческого сознания, преодоление границ». Оно превращает искусство, как и все прочие формы самовыражения, в сообщение. Отнести картину или книгу к той или иной идеологической категории быстрее и проще, чем напрягать ум медленной, тщательной работой эстетической оценки.

Чарльз Кули, доказывая, что повышение эффективности медиа расширит наши горизонты и подарит нам дополнительные возможности влиять на других, исходил из того, что новые коммуникационные технологии облегчат доступ к информации, но не изменят способы ее выражения или интерпретации. Чем быстрее и производительнее будут работать механизмы коммуникации, тем полнее и разнообразнее будет доступный нам набор произведений; мы будем всесторонне обдумывать прочитанное, усваивая хорошее и игнорируя плохое. Но Кули даже предположить не мог, что доведенная до предела эффективность медиа так ускорит потоки информации, что вдумчивое чтение станет непозволительной роскошью — как и методичная оценка и философское стремление докопаться до сути. Поветрия взаимного влияния сливаются в ревущий вихрь. Внимание рассеивается, понимание меркнет. Вместо того чтобы сметать препятствия на пути к знанию и сопереживанию, коммуникация сама становится препятствием.


* Принадлежит компании Meta, деятельность которой запрещена в Российской Федерации как экстремистская.