Как женские тела становились объектом изучения, насмешек и домогательств

Ро был дрессировщиком и имел давние связи с научным сообществом Парижа — он продавал анатомам туши животных для препарирования. Шоу Баартман всегда пытались придать некоторый оттенок научности — Александр Данлоп и Петер Цезарс почти открыто подавали Саарти как образец «недостающего звена», существа, занимающего промежуточное положение между человеком и обезьяной. Ро точно знал, что парижским ученым будет интересно взглянуть на Баартман. В Национальном музее естественной истории за немалые деньги он организовал закрытый осмотр Готтентотской Венеры — для Жоржа Кювье, его ассистента и трех художников. 

В назначенный день Баартман пришла в Музей в своем сценическом костюме, но Кювье и его коллеги тут же попросили ее раздеться полностью. Это было то, что Саарти всегда отказывалась делать, но ей объяснили, что костюм господ не интересует, так как они желали бы рассмотреть ее «объективно». 

Кювье и его помощники хотели увидеть «детородные органы» Баартман и ее попу — те части тела, которые на протяжении вот уже двух столетий западные ученые и философы изучали, чтобы прийти к выводу о том, что коренные африканцы представляют собой вид, отличный от европейцев. Поначалу Саарти сопротивлялась, но в конце концов ей пришлось уступить. Было ли дело в больших деньгах, предложенных Жоржем Кювье ей и С. Ро, или же у женщины просто не было особого выбора, но в итоге она позировала пятерым европейцам в залах Национального музея естественной истории, прикрывшись одним лишь носовым платком. Художники зарисовывали Баартман в профиль, и на рисунках центральное место занимала ее огромная попа. Кювье, однако, не удалось добиться от нее того, чего хотел больше всего: «Она засовывала свой фартук, — писал он позже, — то ли между бедер, то ли еще глубже». После нескольких дней осмотров Саарти Баартман почувствовала себя хуже. Страдая физически и морально, она пила все больше коньяка, которым снабжал ее С. Ро. 

* * *

Как и многие подробности жизни Саарти, дата ее смерти точно не известна. Женщина умерла где-то между концом декабря 1815 г. и началом января 1816 г., скорее всего, от туберкулеза или пневмонии. 

Но Саарти Баартман эксплуатировали даже после смерти. По одним сообщениям, ее тело было продано Жоржу Кювье господином С. Ро, по другим — ученый получил его в свое пользование с разрешения парижской полиции. Так или иначе, в январе 1816 г. Кювье самым тщательным образом снял с трупа слепки, чтобы его коллеги могли изготовить как можно более реалистичную статую «готтентотки» для последующего изучения. Далее ученый провел вскрытие тела. Он извлек из черепной коробки мозг и поместил его в банку с бальзамирующей жидкостью. Затем обратился к гениталиям, которые при жизни женщина столь упорно скрывала. Сняв восковой слепок, он изготовил из них препарат и также поместил его в банку. Завершив расчленение тела, Кювье выварил с костей плоть. 

Закончив все необходимые манипуляции, ученый добавил скелет, мозг и половые органы Саарти Баартман к своей обширной коллекции. Они еще долгое время экспонировались в Национальном музее естественной истории в витрине под номером. 

В своем отчете о вскрытии тела Жорж Кювье низвел эту женщину до «особи». Он отмечает, что величина ее зада обусловлена большим количеством жировых отложений, а не мышечной ткани, описывает ее грудь, цвет и размер сосков. Так же подробно ученый анализирует строение ее гениталий. Это его исследование было своего рода домогательством во имя науки. В конце отчета Кювье заключает, что Саарти Баартман «приходилась более близкой родственницей человекообразным обезьянам, нежели человеку». 

* * *

Я стояла в музейном зале, глядя на витрину, в которой когда-то выставлялись останки Саарти. Они представлялись мне довольно живо: раньше я видела их на фотографиях, и смотреть на эти фотографии было мучительно — в больших деревянных витринах расставлены банки с плавающими в спирте частями человеческого тела. Продолжая анализировать свои чувства, я осознала, что испытываю не только возмущение, но и острое желание отделить себя саму и нашу эпоху от прошлого. Мне хотелось верить, что сегодняшним кураторам не пришло было в голову выставить человеческие останки на всеобщее обозрение, а современные посетители музеев сочли бы такую выставку немыслимым варварством. Мне хотелось верить, что мои современники принципиально отличаются от лондонцев, плативших лишний шиллинг за то, чтобы потыкать в Саарти Баартман зонтиком. Мне хотелось верить, что нашей эпохе совершенно чужда жестокость прошлого. Но я понимала: несмотря на то что между 1810 и 2020 гг. пролегает пропасть, история Саарти сохраняет актуальность и сегодня. Она важна для нас, и важна не просто как страшный рассказ из начала XIX столетия. 

В тот момент, когда Саарти Баартман первый раз выступила в Англии, европейцы стали иначе воспринимать женскую попу, и их восприятие так и не вернулось к прежним паттернам. Попа, в особенности большая попа, в западном сознании отныне была устойчиво связана с экзотикой и эротикой. Эти ассоциации дошли и до наших дней. Слава Баартман, громкая при ее жизни, продолжала расти в течение десятков лет после смерти женщины, а ее история, пересказанная сотни тысяч раз, изменялась и обрастала новыми смыслами. Даже сегодня, когда прошло достаточно времени, чтобы большинство людей забыло имя Саарти, культура хранит отголоски этой истории — в шутках, намеках и визуальных образах. 

Дженелл Хобсон, профессор гендерных исследований в Университете штата Нью- Йорк в Олбани, занимается историей женского тела. В фокусе ее внимания лежат темнокожие женщины. Хобсон интересует в том числе история попы и феномен Баартман. Оставив на некоторое время попытки осмыслить сложное наследие Саарти, я попросила профессора Хобсон мне помочь. Я хотела лучше разобраться с историческим контекстом: что происходило в Европе 1810-х гг.? Что могло сделать Готтентотскую Венеру столь популярной? 

Хобсон считает, что выступления Саарти Баартман внесли важный вклад в развитие двух крупнейших расовых проектов Запада: колониализма и рабства. И популярная культура, и фундаментальная наука использовали фигуру Баартман как доказательство превосходства европейцев над африканцами: последние якобы примитивнее и потому нуждаются в моральном и религиозном руководстве со стороны белого человека. Эта идея была популярна в течение последующих двухсот лет, и именно она стала одним из главных оправданий колонизации Африки. 

Случай Баартман также служил доказательством ложного представления о том, что африканки по своей природе обладают более выраженной сексуальностью, чем белые женщины. Работорговля была запрещена в 1807 г., и дельцы по обе стороны Атлантики стали искать способ продолжать рабовладельческие практики, при этом не нарушая новый закон — то есть не привозя рабов из Африки. «Если вы запрещаете привозить в Америку пленных африканцев и торговать ими, но само рабство в Америке все еще легально, рабовладельцы найдут способ получить новое поколение рабов, — поясняет профессор Хобсон. — По законам США все родившиеся у рабыни дети считались рабами. Это фактически легитимизировало изнасилование». Хобсон указывает на то, что популяризация фигуры Саарти Баартман как образца гиперсексуальности (а научные статьи и массовая культура, описывая и изображая попу Саарти, настойчиво подчеркивали эту мысль) хорошо ложилась на расхожее западное представление о том, что у всех темнокожих женщин уровень полового влечения по природе повышен. Именно такой логикой руководствовались рабовладельцы, оправдывая сексуальное насилие над рабынями. «Эта мысль помогала христианину-рабовладельцу с легкостью отпустить себе грех изнасилования», — комментирует профессор Хобсон. 

Фигура Саарти Баартман, безусловно, использовалась для оправдания распространенных расистских взглядов, но большинство людей, приходивших поглазеть на Готтентотскую Венеру на Пикадилли или в парижский Пале- Рояль, вероятно, воспринимали ее шоу не более чем как глупый спектакль. Они могли пялиться на тело Баартман и смеяться над ним, не осознавая стоявшего за представлением широкого идеологического контекста. «Люди в основной своей массе явно приходили просто развлечься, — говорит Хобсон, — но шоу Баартман распространяло представления о примитивности африканцев и первобытной черной женственности. Оно подтверждало расхожие западные стереотипы о диких африканцах, бегающих нагишом по своему континенту. Смотря на Баартман, белый человек проецировал на нее все то, что было уже укоренено в европейской культуре». 

Известность Баартман пережила ее саму, как и расовая идеология, с которой стала ассоциироваться ее фигура. Образ Саарти продолжал жить в популярной культуре XIX–XX вв.: о ней сочиняли песни и ставили спектакли, ее изображали на игральных картах и высмеивали в пантомиме перед той же самой толпой, которая глазела на Готтентотскую Венеру при жизни. Вновь и вновь в порнографических романах и газетных карикатурах Викторианской эпохи появляется сексуализированный образ большезадой темнокожей женщины, очень похожий на изображения Баартман, распространявшиеся ее хозяевами в Лондоне и Париже. Сандер Гилман, историк, подробно изучавший жизнь и наследие Баартман, комментирует: «В этот период женская сексуальность начинает ассоциироваться с ягодицами, а эталонными ягодицами становятся ягодицы готтентотские». 

Иногда в популярной культуре того времени встречаются изображения непосредственно Саарти Баартман, но чаще это некая усредненная Готтентотская Венера — сначала так прозвали саму Саарти, но позднее выражение стало применяться для описания любой оказавшейся в Европе в качестве колониальной диковинки женщины кой-коин. Баартман превращалась в товар, ее индивидуальность постепенно размывалась, и прозвище, придуманное для нее, стало общим именованием всех, ей подобных. Рисунок с подписью «Готтентотская Венера», датированный 1829 г., изображает обнаженную темнокожую женщину с большой попой, которую в качестве развлечения показывали на балу у герцогини дю Берри в Париже. На гравюре 1850 г. белый мужчина разглядывает женщину, обозначенную как «Готтентотская Венера», в телескоп; объектив телескопа направлен на ее попу. Многих этих «Венер» постигла печальная участь Саарти Баартман: в английских, французских и даже южно-африканских музеях нетрудно было встретить чучело кой-коинской женщины — «образцовый пример готтентотки». 

Саарти не была единственной темнокожей женщиной, после смерти пополнившей экспозицию европейской кунсткамеры. Она просто стала первой.