«Последняя любовь бабы Дуни»: роман об упрямой женщине и жизни после катастрофы

Печаль нападает на меня без предупреждения и, как обычно, не вовремя. Тревоги копошатся в черепе, я перестаю ясно мыслить. Такие моменты переносят меня в прошлую жизнь. Разговор с Петровым — хороший катализатор. Он задает вопросы, которые попадают прямо в сердце и на которые нет ответа. 

В первый год в Черново мне задавали много вопросов. Самые слож ные были от Ирины. Самые бессмысленные — от журналистов. Они следовали за мной по пятам, наряженные в костюмы защиты от радиации, как космонавты. «Баба Дуня, — перекрикивали они друг друга, — какой сигнал вы подаете общественности? Вы хотите выжить там, где больше нет жизни? Вы позволите родным к вам приезжать? Какие у вас анализы? Вы проверяли щитовидку? Кому вы позволите переехать в ваше село?» 

Не знаю, дошло ли до них, что это не мое село. Я пыталась с ними говорить, показывала дом и огород, другие дома, которые тогда стояли пустые. И это было ошибкой, следовало избегать камер и захлопывать дверь перед носом у журналистов. Но меня не так воспитывали, и воспитание пе ревешивает несколько десятков лет работы медсестрой. 

— Не надо было им говорить, что ты любишь эту землю, — поучал меня потом Петров. — Они видят в этом провокацию, намеренное преуменьшение масштаба аварии. Они возненавидят тебя за то, что ты позволила использовать себя для пропаганды. 

— Ага, надо было им сказать, что мне все равно, сегодня умереть или завтра, так, что ли? 

— Может, и так, — ответил Петров. 

Письмо Лауры гневно горит у меня на душе. Слишком много на меня навалилось. Нужно найти способ его прочесть. 

На следующее утро я сижу на скамейке перед домом, с тяжестью в ногах и в голове. Рядом трется кошка. Она активно набирает вес, и я постоянно вижу, как она ловит пауков и с наслаждением разрушает паутины. Не нужно думать, что животные лучше нас, людей. Кошка запрыгивает мне на плечо и шершавым языком лижет мне ухо. 

— Не нравишься ты мне сегодня, — говорит Марья. 

Я не слышала, как она пришла. И вот она тут, со своим крупным телом, широкими стопами в поношенных тапочках, со спутанными золотыми волосами. На Марье засаленный халат, а под ним посеревший от стирки пеньюар. 

— Ты чего раздетая? — спрашиваю я строго. 

— Я одета. 

— Тут и другие люди живут. Мужчины. Нельзя так ходить. 

— Думаешь, Гаврилов меня изнасилует? А ну подвинься. 

Марья своим внушительным задом отодвигает меня на край скамейки. 

— Сидоров попросил моей руки, — говорит она, не глядя мне в глаза. 

— Поздравляю. 

— Я сказала, что подумаю. 

— Зачем заставлять ждать порядочного мужчину? 

— Такие вопросы с кондачка не решаются. 

Я киваю и поправляю косынку. От горячего тела Марьи у меня по правой стороне начинает течь пот. 

— Я уже давно без мужчины, — продолжает Марья, искоса поглядывая на меня, словно ждет реакции. 

— Если у тебя появится мужчина, то будет не так одиноко. Да еще и заботиться о нем придется. 

Она присвистывает сквозь зубы, как хулиганистый мальчишка. 

— Ты разозлишься, если я соглашусь? 

Ребра у меня все еще болят так, что я не могу повернуться. 

— С чего мне злиться? Я за тебя рада. 

— Ой, не знаю. — Она берет подол своей застиранной ночнушки и высмаркивается. — Причин хватает. 

— Как раз наоборот. Он очень старый, но в душе аристократ. Ты красивая женщина. Вы отличная пара. 

Краем глаза замечаю, что она зарделась. 

В эту ночь я вижу сон, как моя кошка выходит замуж за мертвого петуха Константина. 

* * * 

Вести распространяются быстро, а уж в селе и подавно. У нас сто́ит лишь о чем-то подумать, а сосед уже в курсе. Первым у меня на пороге появляется Сидоров. 

— Поздравляю, — говорю я осторожно, что-то во мне отказывается верить в такой поворот событий. 

— Спасибо. 

Он пытается поцеловать мне руку, но я вырываю ладонь и говорю, что свою галантность пусть прибережет для невесты. 

Сидоров заводит длинную речь, путается, растерянно прерывается и начинает сначала. Я сосредоточен но слушаю. В какой-то момент осознаю, что он переживает из-за выполнения супружеских обязанностей. 

— Раньше надо было думать, — говорю я безжалостно. 

Он моргает. Его чуть ли не хочется пожалеть, но старики, которые берут в жены молодых, должны заранее думать, во что ввязываются. 

— Да я же тебя хотел!.. — вырывается у Сидорова. 

Но об таком говорить у меня нет желания, это непорядочно по отношению к Марье. 

Сидоров уходит, спина сгорблена больше обычного. Готова поспорить, его заячье сердечко скачет как бешеное. 

Следующей появляется, вот так сюрприз, Гаврилова. Она садится на табуретку и говорит, что кое-что слышала. Ее привычка ходить вокруг да около меня напрягает. 

— Правильно услышали, — говорю я. — Скоро мы в Черново будем свадьбу играть. 

— Но разве это не аморально? 

— Брачующиеся совершеннолетние. 

— Вот именно на разницу в возрасте я и намекаю. 

— Конституция не запрещает вступать в брак после определенного возраста. 

— Но где они будут жить? 

— А почему вы меня спрашиваете, Лидия Ильинична? Я не свекровь. У жениха и невесты достаточно квадратных метров жилплощади. 

Внезапно Гаврилова начинает заливисто смеяться, суровость уходит с ее лица. 

— Ой, мне же лучше. Значит, она уйдет с дороги. 

Я смотрю на Гаврилову. В памяти всплывают похабные слова Марьи об изнасиловании Гавриловым. Марья не из тех, кто ценит нежные прикосновения. А Гаврилова кто угодно, только не дура. Может, она и по-немецки говорит. 

— Бог ему в помощь, — говорит Гаврилова, злорадно ухмыляясь. 

Чуть позже приходит Петров и, не успев войти в дом, декламирует любовное стихотворение. А потом еще одно. На третьем у меня кончается терпение. 

— Чего ты хочешь? 

— Мы скоро свадьбу играть будем, а там, того и гляди, и потомство пойдет. 

— Ну, тогда мир точно перевернется с ног на голову. 

— Чудно это все, а, баба Дуня? 

Вместо ответа я смеряю его взглядом, от которого он съеживается. Не понимаю, какое из настроений Петрова больше меня напрягает. 

— Понятно, — говорит он. — Тебе это чудным не кажется. Ты ревнуешь. 

— Я — нет. Но вот кое-кто в Черново теперь может спать спокойно. 

Петрову нужно присесть, потому что его оставили силы. Кожа на его лице восковая и словно натянута на череп. Кажется, лицо Петрова треснет, если он слишком широко улыбнется. 

— Тебе надо поесть. А то все силы растеряешь. 

— Говорят, в Индии один мужик питается исключительно солнечным светом. 

Петров встает. Затем делает пару шагов и падает на мою постель. Мне совершенно не нравится, что моя кровать превратилась в общественную собственность, на которой все мимо проходящие занимают место без разрешения. Но, если я сгоню Петрова, он упадет прямо на пол. У него вытащили довольно много органов, удивительно, как он вообще умудряется так сильно возмущать спокойствие. 

— На свадьбе точно распла́чусь, — кричит он мне с кровати, когда я выхожу из дома. — Я с каждым днем все сентиментальнее, ты заметила?

* * *

Что я никогда не обменяю на водопровод или телефон, так это время в Черново. Времени у нас нет. Нет четких сроков и договоренностей. По большому счету, наша ежедневная рутина — это такая игра. Мы изображаем нормальные человеческие дела. От нас никто ничего не ждет. Нам не нужно вставать по утрам и ложиться по вечерам. Мы могли бы делать все наоборот. Мы отыгрываем повседневность, как дети с куклами и магазином играют в жизнь. 

Порой мы забываем, что суще ствует еще и другой мир, где часы идут быстрее и где все страшно боятся земли, которая нас питает. Этот страх глубоко сидит в людях, а встречи с нами вытаскивают его на поверхность. 

Семнадцать с половиной лет назад я набрала немецкий номер Ирины, очень длинный из-за кодов страны и города. Несколько месяцев до этого до нее было невозможно дозвониться. А еще она мне не писала. Я предполагала, что это что-то значит, но не до конца понимала, что имен но. Я тогда еще жила в Малышах, регулярно покупала карточку на пять минут, отстаивала очередь к международной телефонной кабинке, ждала, пока меня соединят, и слушала немецкое сообщение на автоответчике. Я тут же клала трубку в твердой уверенности, что когда-нибудь Ирина подойдет к телефону. Если бы произошло что-то действительно страшное, я бы узнала. Уж она бы об этом позаботилась. 

И однажды она действительно взяла трубку и сказала: 

— Мама, хорошо, что ты позвонила. Мне надо тебе кое-что сообщить. У тебя родилась внучка. Ей одиннадцать дней, и она здорова. Ее зовут Лаура. 

И я уточнила: 

— Ты уверена? 

— Конечно, уверена, это я ее так назвала. 

— Я не об имени. 

— Нельзя быть уверенным. Но я пересчитала пальчики на руках и ногах, — засмеялась Ирина. 

На заднем фоне раздался крик, словно котенку прищемили хвост. 

— Это большая радость, — сказала я. — Иди к дочке. Я тебе в другой раз позвоню.