Аня всегда голодная.
Аня всегда хочет спать.
Аня всегда спешит. С одной работы на другую, потом на третью, потом поспать еще хотя бы 15 минут.
Аня ест в автобусе. Открывает тушенку с белым подмерзшим жиром по краю, достает холодную складную ложку и съедает полбанки за остановку. Аня ненавидит себя даже больше, чем уважаемые пассажиры, своевременно оплачивающие проезд. Но на улице мороз — там не поешь.
Аня замужем по залету. С толстым золотым кольцом из ломбарда и с длинными рукавами — хорошо, что зима. Летом, правда, тоже. Говорит всем, что мерзнет. Но никто не спрашивает. Надо бежать.
Первый ребенок умер. Аня беременна вторым. Тест не делает, но уже купила молоко и йод. Аня верит в народные средства. Пусть и вредно. Аня мечтает о тишине, чтобы никуда не спешить и не вздрагивать.
Аня ходит к женщине. Пожилой уже женщине Нине Павловне. К старухе. Возраст — твой недостаток. Надо бежать.
Нина Павловна просыпается в пять и глядит в потолок. На потолке пенопластовая плитка, на плитке цветы — 18 на каждой и 450 по периметру. Но это только летом. Зимой цветов нет, зимой еще ночь.
Нина Павловна моет тело, которое ненавидит. Приподнимает груди. Расправляет все складки. Раньше складок не было, а сейчас там можно оставить мочалку.
По улице Нина Павловна ходит в перчатках. Не потому что зима — потому что руки. Ужасные коричневые пятна, которые видны всегда, даже без зеркала. Зеркал в доме у Нины Павловны нет.
Муж Нины Павловны умер в супе — инфаркт. Тарелка была красивая, с нежными цветами по ободку. Нине Павловне было жаль тарелку. Еще и ковер пришлось чистить.
Сама Нина Павловна ест мало — не хочется. Ставит на плиту эмалированную кастрюльку с красными маками, включает газ, думает немного и выключает — не хочется.
Нина Павловна покупает в магазине дорогое и вкусное, но оно не жуется, или не глотается, или походит на несоленый рис. Нина Павловна ставит обратно в холодильник, чтобы выкинуть через девять или сорок дней.
Нина Павловна — ведьма.
Здесь начинается рассказ.
Аня прибежала к Нине Павловне, принесла просроченную гречку, мятые консервы и сухое молоко.
— Вот, соцпродукты, — сказала запыхавшаяся Аня, — забрала, пока не растащили.
— Возьми себе, — брезгливо отодвинула Нина Павловна. — Присядь.
Нина Павловна с ног до головы осмотрела помятую Аню и скривилась так же, как от помятых консервов.
— А не хочешь ли ты, Анечка, немного отдохнуть? Пожить в моем теле? Недолго, пару дней всего.
— В каком смысле?
— В прямом. Я тебя поцелую и тобой стану, а ты здесь поживешь пока. За меня полежишь на диване, за меня посмотришь сериалы. Поешь за меня.
Аня была не против за кого угодно полежать на диване и за кого угодно поесть. Лишь бы не бежать.
Нина Павловна поцеловала Аню в губы. Вместе с вонючим дыханием вдохнула в нее свою старость и втянула Аню в себя. Почувствовала пухлые губы и зубы. Свои. Живые. И руки без пятен.
— Ты где живешь-то?
— Вот адрес, — сказала Анна Аркадьевна.
— Ну и чудненько, — сказала Нина.
Вечером Нина вернулась в дом на краю кладбища. Бегом. Потому что могла.
— Ты где шлялась? — спросили с порога.
— На работе, — осторожно сказала Нина.
— Ах ты тварь, — ударили Нину.
Она повалилась на мешки с картошкой, а ее за волосы и на стол. И руки за спиной — не вырваться. Голова бьется о стену, трусы на полу, а по полу таракан. Посмотрел — пошевелил усами. Надо бежать.
Анна Аркадьевна достала все вкусное и принесла на диван. Все только ей — никто не отберет. Она наелась до рвоты и уснула.
Проснулась и поела еще. А потом еще поспала.
Нина не спала всю ночь — боялась новых ударов. Ее пару раз стошнило в зеленое ведро без ручки. Убирать было некогда — надо бежать.
Бежать тихо, чтобы не разбудить то, что храпело рядом.
Написала контакту «мама»: «Я заеду сегодня?»
Хотела поесть, но в холодильнике только полторашка пива, майонез и хлеб. От борща ничего не осталось. Намазала хлеб майонезом и съела так быстро, что вообще не почувствовала вкуса.
Уже на улице пришел ответ: «Только если с деньгами. Иначе на порог не пущу».
Нина посмотрела на свои гладкие руки и поняла, что в них ни капли силы — надо было кого-то моложе, кого еще можно приучить к колдовству.
«Это ничего, — подумала она, — накопления помогут. Заберу их, заберу тело и поживу еще».
Анна Аркадьевна рассматривала свое странное тело и смеялась. Столько наростов и складок, зато ни одного синяка. И бежать никуда не надо. Разве что от смерти.
Нина поехала к Анне Аркадьевне. Аккуратно заглянула в жестянку из-под манки, но ни денег, ни броши не было. Зажгла газ под эмалированной кастрюлькой, но вспомнила, что в холодильнике курица.
— Ты зачем так живешь? — спросила Нина с набитым ртом.
— Как могу.
— Давай обратно, мне так не нравится, — сказала Нина и укусила куриную ногу.
— Не-ет, — улыбнулась Анна Аркадьевна, — я еще тобой побуду. Мне здесь хорошо.
— Деньги хоть отдай, — сказала Нина.
— Подавись. Если б не деньги, ты бы меня бросила так помирать. Не вернулась бы.
— Верно, — заулыбалась Нина и посмотрела на Анну Аркадьевну как будто бы с гордостью. — Только имей в виду, подохнешь в этом теле — обратно не вернешься.
— Поняла уже. Уходи теперь.
Нина ночевала на вокзале. Один минет — полка в вагоне и три беляша. Питательно. Колдовать не получалось, но договориться-то всегда можно.
Утром умылась ледяной водой в туалете и пошла на первую работу. Вечером снова на вокзал. Но уже не пустили.
Нина поехала к Анне Аркадьевне. Там тоже заперто — другой замок. Нина пинала дверь, пока не вышли соседи и не прогнали.
Анна Аркадьевна взяла пульт и сделала звук погромче, чтобы не слышать стук. Ноги на подушке, голова на подушке, под задницей тоже подушка. Правда, от всего изжога и в туалет каждые полчаса после острого. Да и острого совсем не хочется. Никакого не хочется.
Анна Аркадьевна была голодна, а ее тело уже нет. Странный побег.
Через неделю Нина догадалась. Сделала тест и пошла на аборт. И облегчиться, и в тепле переночевать. Никто не тронет.
Пол холодный, а она в простыне и в одних носках. Зашла в кабинет, а там кресла в ряд и на каждом женщина враскоряку с пустыми глазами. Одну увели — легла Нина. Клеенка под ней холодная и дырявая. И есть ужасно хочется.
— Ноги убрала, — скомандовали Нине.
Нина посмотрела на кресла в ряд и поняла, что надо делать. Врезала санитарке ногой и ушла.
— Ну и дура, — крикнул ей врач. — Следующая!
Нина снова пришла к Анне Аркадьевне.
— У меня предложение, — сказала через дерматиновую дверь.
— Обратно меняться? — спросила Анна Аркадьевна, не зная, хочет она этого или нет.
— Лучше.
Нина Павловна поставила на газ эмалированную кастрюльку с красными маками и сварила холодец. Пока холодец кипел копытцами, она приговаривала-притоптывала, щелкала-гремела, под конец шепнула, плюнула, закрыла.
Нина Павловна оделась во все черное и отнесла холодец на кладбище. Посидела у чужой могилки, поплакала. А холодец Аниному мужу отдала, чтоб помянул. Он на кладбище сторожем работал.
Через два дня Аня и Нина Павловна пришли в дом.
— И какой из них? — спросила Аня
— Не знаю, — Нина Павловна прихлопнула таракана, — может, этот. Ты дезинфекцию закажи, так вернее.
Через семь месяцев у Ани родилась девочка. Здоровая — 3600. Записали как Нина. Поздравить пришла только пожилая женщина. Поцеловала ребенка в губы и тут же умерла от чего-то. Наверное, от старости.
Мимо пробегала медсестра, хотела помочь, но в операционной тяжелый — ко всем не успеть.
И с тех пор Аня рожает Нину, а Нина рожает Аню, рожает Нину, рожает Аню, Нину. Чтобы никогда больше ни старости, ни голода. Чтобы не надо было бежать.