«Урок биологии в общественном транспорте»: как подростки подвергаются домогательствам
Катя начала гулять по рельсам, когда устала от мужчин. От мужчин на автобусных остановках, мужчин в очереди в магазине, мужчин, отпускающих замечания, мужчин, трущихся в автобусе о ее бедра. Незнакомых мужчин, которые трогают ягодицы, когда некуда сдвинуться, никак не сбежать от рук, ширинок, нависших над ней подмышек. И все отводят глаза, будто ничего такого, просто урок биологии в общественном транспорте. Пестики, тычинки, что естественно, то не безобразно. Никто не говорит: мужчина, отвалите от девушки. Никто не становится между ними. Потому что она ведь сама нарвалась. Юбку надела, посмотрите, обтягивающую, из-под топика пупок видно. Еще малолетка, а туда же. Мама сшила Кате леопардовую юбку, очень красивую. Катя хочет эту юбку сжечь.
Когда Катя надевает старую юбку, блеклую и бесцветную, зато почти до колен, мама сразу: «А что не так, Кать? Что-то случилось, Кать? А ты куда, а ты с кем? А надень новую юбку, зачем ты это старье таскаешь?» — «Да ни с кем, мам. Нормальная юбка, че ты сразу». — «А Даша с Юлей что? Почему ты не с ними? Опять поссорились?» — «Да не поссорились, просто... Неважно, короче». — «А я говорила, что они тебе не ровня. Вот еще, огорчаться из-за таких».
У Катиной мамы в голове установка, что раз в их семье есть машина и муж ходит в море, то они особенные. Бла-го-по-луч-ны-е. Ну и что, что Катина мама на рынке торгует, это другое. Зато дома никто пьянки не устраивает, никто детей за пивом по вечерам не гоняет. Вот так надо жить, Кать, так что цени и радуйся, что не выросла безотцовщиной, как эти твои, дворовые.
Катя хочет сказать: зато кассеты без обложки, эти черные коробки, эти гробики на колесах никто больше по углам не прячет, только вы с папой, — но молчит. Катя знает, что мама не специально. Все мамины подруги остались в другом городе, и ей одиноко. Поэтому она все повторяет: кроме нас с папой, никто тебя не полюбит, и друзей лучше нас у тебя не будет. И Катя не хочет, но иногда, совсем редко, почти в исключительных случаях, думает, что мама может быть права.
Катя выходит из подъезда и смотрит на солнце. У нее еще пара часов до темноты, она успеет дойти. Когда становится совсем невыносимо, Катя гуляет там, где только редкие электрички и заросшие цветами и сорной травой пустыри. Там, куда длинные ряды гаражей бросают прохладную водянистую тень. Где виадуки возвышаются скелетами древних динозавров и громко хрустят, когда по ним тяжело топают хмурые мужчины — спешат на завод, который сто лет как не работает, спешат с завода домой, где их ждут кассеты без обложек.
На железке сладко пахнет свежим мазутом, он растекается кляксами по выбеленным солнцем шпалам, подводит черные стрелки каждому листику и лепестку. Одуванчики и чистотел, сурепка и пастушья сумка трутся о Катины голые лодыжки, мажут ее кожу золотистой пыльцой и черными иероглифами. Заставляют думать о пестиках и тычинках.
Катя идет по блестящим слюдяным рельсам, закрыв глаза. Ее этому научил Лешик — привел в первый раз на железку, сказал: закрой глаза, представь, что идешь по воздуху. И Катя пошла и ни разу не упала. Они потом с Лешиком долго сидели на крыше рыжего от ржавчины гаража, и Лешик все пытался завалить Катю на спину и засунуть руки в тесные шорты, а Катя отбивалась и канючила: блин, Леха, не надо, Леха, так неправильно. Лешик в конце концов набычился и ушел не попрощавшись. Без Лешика на железке очень тихо и немножко одиноко.
Даже с закрытыми глазами Катя видит, как под ногами трава качается в молочном киселе вечернего тумана и все вокруг прозрачное и прохладное, немного больничное. Как будто у нее снова пропало дыхание и скорая везет ее туда, где белые простыни и застиранные халаты. Если Катя не успеет спрыгнуть, ни в какую больницу ее уже не повезут.
Когда огромная железная гусеница в первый раз пронеслась мимо, истошно завывая и поднимая в воздух щебень и оранжевую пыль, Катя расплакалась. Лешик крепко держал ее за талию, а Кате казалось, что ее уносит, тащит за щиколотки подводное течение и накрывает высокой волной. Но чем дальше, тем больше Кате стало нравиться, когда натянутые нервы ж/д путей начинали дрожать, отражаясь зудом в коленях и сгибах локтей. Когда воздушные потоки почти уносили ее, Катю, вслед за великанским многотонным телом, ввинчивая по щиколотки в землю и вырывая из груди ершистый крик-обрубок. В другой жизни Катю сбила электричка, но в этой она знает, когда отойти в сторону.
Железка обводит весь город четким пунктиром: рельсы бегут мимо недостроенной городской главбольницы, мимо заброшенных заводов, глядящих в небо пустыми глазницами, мимо первого порта, где мусорные баки за остановкой всегда забрызганы битым стеклом и свежей кровью, потом мимо второго, сонного и пустого. Справа от железки — только море, только гудки покидающих залив балкеров и контейнеровозов и плеск волн о резиновые шины, которыми обвешаны причалы и буксиры. Ничего из этого Катя не видит, море скрыто горами угля, этими черными пирамидами, протыкающими острием низкое серое небо, и грустные морды кранов — единственные, кто качается выше них. Из-за гор угля у Кати дома черная пыль на подоконниках и столах, из-за гор угля у Кати время от времени пропадает дыхание, и приходится вызывать скорую, из-за гор угля Кате приходится часами идти с закрытыми глазами по узкой скользкой рельсе, чтобы не видеть эту черноту, чернеть, чернь.
Там, где кончается уголь, начинается длинная бетонная стена, к которой Катя прижимается всем телом, когда мимо летит очередная — тяжелая и железная, готовая ее проглотить целиком, вместе с выцветшей старой юбкой и грязными лодыжками. Стена теплая и шершавая, как мужские ладони, и Кате думается, что никогда и нигде не спрятаться. А кто не спрятался, тот сам виноват.
В конце концов она выходит к одноэтажному автовокзалу, который смотрит пыльными окнами на пустынный, покинутый всеми пляж. Здесь не купаются и не загорают — только рыбаки стоят по пояс в отливающей сталью воде и протыкают острыми палками животы зазевавшихся камбал. Здесь Катя садится на песок и смотрит на едва различимые в июньской дымке далекие суда. Такие только делают вид, что ходят к далеким берегам, а сами просто колышутся в водяном мареве серыми поплавками. Но Катя все равно мечтает уплыть на таком далеко-далеко. Или на автобусе. На крайняк, конечно, можно и на автобусе.
В карманах завалялась пара сиг, и Катя курит их одну за другой. Ее полоска досуга меняет цвет с красного на желтый. Желтый похож на мочу, каждое лето в море мочатся тысячи детей, но все верят, что волна тут же уносит мочу на другой край берега. Докурив, Катя заходит в воду по щиколотки, берет горсть песка и трет каждую черную метку, каждую мазутную галочку, оставленную на коже железкой. От ее усилий икры становятся пунцовыми и нежными, как мясо свежей горбуши. А на каждую рыбу найдется рыбак.
Катя чувствует это спиной. Откуда-то с вокзала к ней приближается мужчина. Руки в карманах синих треников, псевдорыбацкая жилетка. Жилистые загорелые руки будто пришиты к белым плечам. Начинает издалека: сколько лет, где учишься, где мать работает, а батя, а где так измазалась, а хочешь, помогу отмыть, да ладно, я осторожно, а то смотрю, ты трешь неправильно, давай покажу, как правильно, тебе даже приятно будет, ой, че ты целку врубила, хватит ломаться, я, может, влюбился, а хочешь, сниму тебе гостиницу, да че ты, я все оплачу, будешь жить как королева, а я приходить иногда, ну как зачем, затем, буду приятно делать тебе, а ты мне, ниче, что ничего не знаешь, я тебе кассеты куплю, научишься, поняла, слышь, ты поняла, э, не понял, ты куда намылилась. Жилистые пальцы хватают Катю за запястье как цепкий рыболовный крючок. Катя на другом конце барахтается, бьет рыбьим хвостом, смотрит стекленеющими глазами. А тот только сильнее тянет и приговаривает: ну ничего, сейчас пойдем, я все как надо сделаю, ну все, ну все.
Катя не кричит, как воды в рот набрала. Только пытается вырвать руку из огромных мозолистых клешней, выворачивая ее почти до хруста в суставах. Рыбаки смотрят на нее водянисто и отрешенно, на их острых палках так же выворачиваются наизнанку и бьются плоские рыбины. Мужчина тянет ее к себе, и Катя вдруг вспоминает Костины пальцы между ног, удушливое хлебное дыхание, шершавую ладонь, закрывшую ей лицо, сжавшую скулы так, что ни звука не издашь. Вспоминает кассету, где за ритмичными движениями читается что-то жуткое и злое. И тогда у Кати набухает в животе червиво-склизкое, чужеродное, и она выпускает это из себя как крик, как просьбу о помощи.
Катина блевотина попадает мужчине на сандалии.
Мужчина матерится, отпускает Катино запястье, и тогда она бросается прочь по песку, зачерпывая его носами китайских шлепок, падая на колени и поднимаясь. Мужчина припускает за ней, и Катя, забывая все самые страшные истории про располовиненных девочек и мальчиков, прыгает под электричку, причалившую к автовокзалу. За электричкой город, отделение милиции, поэтому нужно успеть, нужно добежать. Катя неловким червяком проползает между колес, предназначенных для превращения таких вот кать в клубничное варенье, детское питание, она дрожит всем телом и бьется головой о висящий железный жгут, и на виске распускает горячие лепестки редкий в их полосе мак. Через целую вечность Катя вываливается наружу сначала только наполовину и еле успевает убрать ноги, когда электричка резко дергает всеми своими могучими суставами и трогается с места. Из-за угла автовокзала к Кате бежит милиционер.
Потом ее долго держат в местной дежурной. Спрашивают, сколько лет, где учишься, где мать работает, а отец, а где так измазалась, фу, обблевалась, наркоманка, что ли, а что там делала, если не ширялась, ну ничего, сейчас анализы нам сдашь, а зачем побежала, ты вообще о чем думала, когда под железный состав в движении лезла, что значит домогался, маленькая еще, чтобы домогались, что это за игру придумала, какие-то гостиницы, кассеты, сейчас родителям позвоним, будут штраф за тебя платить, че ревешь, а? че ревешь, а?
Катя шепчет: меня хотели изнасиловать. Все полоски горят красным. Катя устала, замерзла и хочет домой.
Мент хмурится и говорит: не придумывай. Сует Кате в руки бланк: заполняй вот. Пусть родители знают, что дочь у них малолетняя преступница, нарушающая правила безопасности на железнодорожных путях сообщения. И Катя заполняет. И думает, жаль, что ее в другой жизни сбила электричка. Лучше бы в этой.