«Круг в огне»: сборник рассказов одной из ярких представительниц «южной готики»
Самое важное между собой они решали на кухне во время завтрака. Каждое утро миссис Хоупвелл вставала в семь и зажигала газ для обогрева — себе и Джой, дочери. Джой была крупная блондинка с искусственной ногой. Хотя ей исполнилось тридцать два и она была высокообразованная, миссис Хоупвелл все равно думала о ней как о ребенке. Джой поднималась, пока мать ела, и, громко протопав в ванную, хлопала дверью, а вскоре появлялась и миссис Фримен. Джой слышала, как мать приглашала ее войти, та входила через заднюю дверь, и начиналась негромкая беседа, слов из ванной не разобрать. К тому времени, как Джой к ним присоединялась, тема погоды обычно была исчерпана и разговор шел об одной или другой из дочек миссис Фримен, о Глайниз или о Каррамэй. Джой про себя называла их Глицеринкой и Карамелькой. У Глайниз, рыжеволосой, в ее восемнадцать было много воздыхателей; Каррамэй, блондинка, в свои пятнадцать уже была замужем и беременна. В желудке у нее ничего не держалось. Каждое утро миссис Фримен докладывала миссис Хоупвелл, сколько раз за сутки ее вырвало.
Миссис Хоупвелл нравилось говорить всем и каждому, что она мало знает таких чудесных юных особ, как Глайниз и Каррамэй, что миссис Фримен — леди и что ей не стыдно отправиться с ней в любое место и с кем угодно ее познакомить. Затем она рассказывала, как ей посчастливилось нанять Фрименов, которые помогают ей уже четыре года. Она потому за них держится, что они не мусор, не нищеброды. Они добротные сельские жители. Она позвонила тогда их предыдущему нанимателю, который, они сказали, может дать рекомендацию, и тот ей сообщил, что мистер Фримен хороший фермер, но его жена самая любопытная женщина на свете. «Ей во все надо нос сунуть, — сказал он. — Как что случится, пыль не улеглась, а она уже тут как тут. Если ее нет, значит, померла, не иначе. Всю вашу подноготную захочет знать. Против него я ничего не имею, — сказал он ей, — но ее больше ни минуты не было сил терпеть — ни у меня, ни у жены».
Из-за этого миссис Хоупвелл несколько дней колебалась. Наняла их в конце концов, других кандидатур не было, но заранее определила для себя, как будет управляться с этой женщиной. Раз она во все хочет лезть, пусть лезет, решила миссис Хоупвелл, она сама этому поспособствует: поставит ее заведовать всем хозяйством. У самой миссис Хоупвелл дурных качеств не было никаких, но чужие она так конструктивно умела использовать, что никогда не страдала от этой нехватки. Она наняла Фрименов, и четыре года как они у нее.
Совершенства нет нигде. Это у миссис Хоупвелл было одно из любимых присловий. Другое было: жизнь — она такая! И еще одно, самое важное: что ж, сколько людей, столько и мнений. Произносила она их обычно за столом, с мягкой настойчивостью в голосе, как будто делилась чем-то никому, кроме как ей, не ведомым, и массивная нескладная Джой, у которой стойкое негодование упразднило все выражения лица, скашивала взгляд льдисто-голубых глаз чуть вбок от нее и выглядела так, будто ослепла усилием воли и не намерена прозревать.
Когда миссис Хоупвелл сообщала миссис Фримен, что жизнь — она такая, миссис Фримен отзывалась: «Вот и я так завсегда говорю». Ко всякой мысли, какая бы к кому ни пришла, она приходила раньше. Она была сообразительней мистера Фримена. Когда миссис Хоупвелл, присмотревшись к обоим, сказала ей: «А знаете, главная-то шестеренка вы» — и подмигнула, миссис Фримен ответила на это:
— Знаю. Я отроду смышленая. Кому что, всякому свое отпущено.
— У каждого свое отличие, — сказала миссис Хоупвелл.
— Да, по большей части оно так, — согласилась миссис Фримен.
— Разные нужны, чтобы мир как следует жил.
— Вот и я так завсегда говорю.
Дочь привыкла к таким диалогам во время завтрака и обеда, а иногда и ужин был ими приправлен. Если не было гостей, они садились за кухонный стол, так проще. Миссис Фримен всегда ухитрялась появиться, пока они ели, и смотрела, как они заканчивают. Летом стояла в дверях, а зимой опиралась одним локтем на холодильник и глядела на них сверху вниз или вставала у газового обогревателя, чуть поддернув юбку сзади. Иной раз прислонялась к стене и поворачивала голову из стороны в сторону. Уйти никогда не торопилась. Миссис Хоупвелл все это очень утомляло, но она была терпеливица. Она понимала, что совершенства нет нигде, что Фримены добротные сельские жители и что, если в нашу эпоху тебе такие достались, надо ими дорожить.
С людским мусором она намучилась изрядно. До Фрименов арендаторы сменялись у нее в среднем раз в год. Жены этих фермеров и вовсе были не из тех, с кем приятно проводить время. Миссис Хоупвелл давно развелась с мужем, и ей нужен был кто-то, чтобы вместе обходить поля; а когда она решалась привлечь к этому делу Джой, ее реплики обычно были такими грубыми, а лицо до того мрачным, что миссис Хоупвелл говорила: «Не можешь по-доброму, не ходи вовсе, обойдусь», а дочь на это, выпрямившись, расправив плечи и подав слегка вперед голову, отвечала: «Если нужна тебе, вот она я — УЖ КАКАЯ ЕСТЬ».
Миссис Хоупвелл извиняла такое поведение, оправдывая его ногой, отстреленной на охоте, когда Джой было десять лет. Трудно было матери смириться с мыслью, что дочурке уже тридцать два и что двадцать с лишним лет она одноногая. Миссис Хоупвелл потому до сих пор думала о ней как о ребенке, что сердце разрывалось, стоило ей подумать о несчастной полнотелой деве за тридцать, которая за всю жизнь и в танце-то ни разу не прошлась и не повеселилась нормально. Джой — так ее по-настоящему звали, веселое имя, радостное, но в двадцать один, когда она жила далеко от дома, она поменяла себе имя официально. Миссис Хоупвелл была убеждена, что дочь думала, думала и наконец выбрала себе из имен самое уродливое, какое только есть во всех языках. После этого пошла и перестала быть Радостью, о чем матери сообщила только потом. Теперь она официально звалась Хулгой.
Когда это имя, Хулга, приходило миссис Хоупвелл на ум, ей представлялся широкий, пустой, гулкий корпус боевого корабля. Она его не произносила. Продолжала называть ее Джой, и дочь на это имя откликалась, но чисто механически.
Хулга приучилась терпеть миссис Фримен, которая избавила ее от ходьбы с матерью по полям. Даже от Глайниз и Каррамэй была своя польза: они отвлекали на себя внимание, которое иначе досталось бы ей. Первое время она думала, что не сможет выносить миссис Фримен, потому что ей, как выяснилось, бессмысленно было грубить. Миссис Фримен, бывало, дулась ни с того ни с сего и по нескольку дней ходила насупленная, но что именно ее обидело, всегда было непонятно; прямой выпад, откровенно злой взгляд, гадость, сказанная в лицо, — все это на нее не действовало. И неожиданно в один прекрасный день она стала называть ее Хулгой.
Не при миссис Хоупвелл, она бы разозлилась, но, когда они были где-нибудь вне дома вдвоем, миссис Фримен иной раз говорила что-нибудь и прибавляла в конце «Хулга», и тогда массивная Джой-Хулга краснела и хмуро зыркала на нее из-за очков, как будто ее частная жизнь подверглась вторжению. Она считала имя своим личным делом. В самом начале оно привлекло ее только суровостью и грубостью звучания, и лишь позже она сполна ощутила, как гениально оно ей подходит. Имя виделось ей этаким Вулканом, работающим в своей кузне, свирепым и потным богом, к которому, по идее, должна на зов приходить богиня. Для нее оно стало именем ее наивысшего творческого акта. Одной из ее крупных побед было то, что мать не смогла превратить прах, который произвела на свет, в Радость, но главная победа состояла в том, что она сама сумела превратить его в Хулгу. Однако миссис Фримен, пристрастившись называть ее так, лишь досаждала ей этим. Маленькие зоркие, со стальными наконечниками глаза миссис Фримен, казалось, просверливали ее лицо, добираясь до некой спрятанной сущности. Что-то в ней, похоже, завораживало миссис Фримен, и однажды Хулга поняла, что именно: искусственная нога. Миссис Фримен была неравнодушна к подробностям всяких тайных инфекций, скрытых уродств, надругательств над малолетними. Из болезней она предпочитала хронические или неизлечимые. Хулга слышала, как миссис Хоупвелл подробно рассказывала ей про тот случай на охоте, как ногу оторвало практически, а Джой ни на секунду не потеряла сознание. Миссис Фримен готова была это слушать в любое время, как будто все произошло час назад.
Когда Хулга, громко топая, входила утром в кухню (она могла перемещаться и без этих ужасных звуков, но грохотала — миссис Хоупвелл была уверена — нарочно, грубости ради), она молча окидывала их взглядом. Миссис Хоупвелл обычно завтракала в своем красном кимоно, волосы вокруг головы были накручены на тряпочки. Она сидела за столом, доедая, а миссис Фримен висела на локте, наклонившись от холодильника, и смотрела сверху вниз на стол. Хулга всякий раз ставила на плиту кастрюльку с яйцами и стояла над ними, скрестив руки, а миссис Хоупвелл глядела на нее косвенно, не отворачиваясь полностью от миссис Фримен, и думала, что, если бы дочь хоть немножко за собой следила, она была бы вполне ничего. Ведь лицо как лицо, очень даже было бы милое, если мрачное выражение заменить на приятное. Миссис Хоупвелл говорила, что и некрасивый человек красив, если он во всем старается увидеть хорошее.
Когда она смотрела на Джой таким образом, ей невольно думалось, что зря дочурка защитила эту диссертацию. Ни куда это ее, ни в какой свет не вывело, а теперь, когда ученая степень получена, уже и нет больше повода никуда ехать, чему еще учиться? Миссис Хоупвелл считала, что университет — вообще-то неплохо для девушки, там можно славно провести время, но Джой все, что можно, уже там прошла. Как бы то ни было, у нее нет такого здоровья, чтобы опять сниматься с места. Врачи сказали миссис Хоупвелл, что при самом щадящем образе жизни, при самом бережном уходе Джой может дожить до сорока пяти. У нее было слабое сердце. Джой не скрывала, что, если бы не это, она уехала бы подальше от здешних рыжих холмов и добротных сельских жителей. Учила бы в университете людей, которым было бы понятно, о чем она толкует. И миссис Хоупвелл очень хорошо могла ее себе там представить: одно воронье пугало читает лекцию сборищу других. Тут она весь день ходила в старой юбке, которой шел седьмой год, а сверху надевала желтый свитер с выцветшим ковбоем на лошади. Ей это казалось забавным, а, по мнению миссис Хоупвелл, это был чистый идиотизм, признак того, что она еще ребенок. Блестящий ум, но ни капли здравого смысла. У миссис Хоупвелл было впечатление, что с каждым годом дочь все меньше походит на других людей и все больше походит на себя: расплывшаяся, невежливая, с вечным этим взглядом искоса. И такие странные вещи говорит! Собственной матери однажды — ни с того ни с сего, без всякого повода, сидели за столом, обедали, и вдруг встала, лицо багровое, во рту еда: «Женщина! Ты когда-нибудь внутрь себя заглядываешь? Заглядываешь хоть изредка? Видно тебе, кем ты не являешься? Богом!» Выкрикнула, опустилась обратно на стул, и, глядя себе в тарелку: «Прав был Мальбранш (французский философ-картезианец, теоцентрист, католический священник. —Прим. ред.): мы не сами себе свет. Мы не сами себе свет!» Миссис Хоупвелл и теперь понятия не имела, чем это было вызвано. Она тогда только высказала простую мысль, надеясь, что Джой воспримет: что улыбка никогда еще никому не вредила.
Дочь получила докторскую степень по философии, и это приводило миссис Хоупвелл в полную растерянность. Ты можешь сказать: «Моя дочь медсестра», или: «Моя дочь учительница», или даже: «Моя дочь инженер-химик». Но как ты скажешь: «Моя дочь философ»? Это у греков и римлян было, на них и окончилось. Джой с утра до вечера сидела сиднем в глубоком кресле и читала, читала. Иногда выходила прогуляться, но ей не нравились ни собаки, ни кошки, ни птицы, ни цветы, ни природа, ни приятные молодые люди. На приятных молодых людей она смотрела так, словно нюхом чуяла их глупость.