Семья, власть и квадратные метры: кто определяет, где будет жить замужняя женщина
Тип семейных взаимоотношений, когда женщина после свадьбы переезжает жить к мужчине, называется «патрилокальность». Обратную ситуацию, когда супруг уходит от собственных родителей и переходит в семью жены, обозначают термином «матрилокальность». Родоначальник антропологии Робин Фокс в книге «Родство и брак: антропологическая перспектива» отмечал, что около 70% известных культур в разные эпохи выбирали именно патрилокальный вариант развития семейных взаимоотношений. Матрилокальность же встречалась примерно в 13% случаев (остальные 17% приходились на проживание отдельно от родителей и некоторые другие варианты, описанные антропологами). Такое соотношение связано с тем, что большинство традиционных обществ были патрилинейными — имущество и статус передавались по мужской линии, а женщина переходила из семьи отца в семью мужа.
Тем не менее даже при доминировании патрилокальной модели в истории существовали альтернативы. В ряде локальных сообществ именно женщина оставалась в центре родовой системы. Например, у народа минангкабау в Индонезии земля и дом наследовались по женской линии, поэтому после свадьбы мужчина переезжал к жене. Похожий порядок сохраняется у кхаси в индийском штате Мегхалая: до сих пор, согласно местным традициям, младшая дочь получает родительский дом, а ее супруг переходит в семью жены. В таких сообществах род продолжается по материнской линии, что усиливает позиции женщин в семье, при этом не исключая мужчин из системы власти. По словам антрополога Чикагского университета Дэвида Шнайдера, в матрилокальных культурах мужчины сохраняют влияние прежде всего как братья и дяди, а не как отцы и сыновья, — участвуя в родстве и распределении благ, но не передавая статус напрямую своим детям.
Матрилокальные практики существовали и в Европе. Так, исследование захоронений железного века (X–VII века до н. э.), опубликованное в журнале Nature в 2025 году, показало, что в кельтской Британии мужчины чаще уходили из родного дома и присоединялись к семьям жен. Однако в дальнейшем в большинстве европейских обществ закрепилась патрилокальная модель. Этому способствовали экономика и организация семьи, в которой собственность и статус передавались по мужской линии.
Даже в XXI веке, несмотря на урбанизацию, мобильность и рост равноправия, брак по-прежнему во многом определяет, где именно будет жить женщина. Сегодня около 38% семей в мире ведут совместное хозяйство с несколькими поколениями родственником — и чаще всего на территории родителей мужа. Патрилокальность оказалась одной из самых устойчивых социальных привычек: она меняется медленнее, чем экономика, законы и даже гендерные роли.
Как патрилокальность стала нормой в европейском обществе
Европейская семья на протяжении веков была патриархальной: ключевые решения принимал мужчина, имущество и фамилия передавались по отцовской линии, а дочери считались «временными» членами семьи, ведь после замужества они переезжали к мужу. Отношение к женщине практически как к передаваемому имуществу закреплялось законом: например, в англосаксонской правовой традиции до середины XIX века действовала доктрина coverture («покров»), согласно которой с момента замужества женщина теряла гражданскую правоспособность и попадала в полную зависимость от мужа.
Европейская женщина не могла законно владеть домом или другой собственностью, поэтому переезд мужа к жене был практически невозможен. Жить с родителями жены супруги также могли крайне редко — юридически семья женщины больше не несла за нее ответственность и не была обязана содержать чету. Эти ограничения закрепляли патрилокальность не только на бытовом, но и на социальном уровне: семья мужа становилась единственной опорой женщины, а ее права вне этого круга были минимальны.
Женская уязвимость была заметна на всех слоях общества. Браки аристократии часто заключались как сделки между семьями, где ключевым фактором была политика или финансы. Родители подбирали пару дочери исходя из выгоды объединения земель, капиталов и титулов, не учитывая, как далеко окажется родовое поместье супруга. «Девушку могли выдать замуж за сотни километров от дома, и тогда ее судьба полностью зависела от семьи мужа», — рассказывает социолог Елена Ступникова.
Один из показательных примеров — судьба Екатерины II. В 1744 году 15-летняя София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, дочь небогатого немецкого князя, получила приглашение от российской императрицы Елизаветы стать невестой наследника престола. Вместе с матерью девушка покинула Германию и проехала в дорожной карете больше 2650 км за 43 дня, ночуя в придорожных трактирах. В России Софию ждал жених — ее троюродный брат Петр Федорович. В мемуарах девушка писала, что приняла православие под именем Екатерины Алексеевны и выучила русский язык, понимая, что ее будущее зависит от того, как она устроится в чужой стране среди чужих людей.
По словам историка брака Стефани Кунц, в Европе XIX века браки как форма экономического и статусного обмена часто встречались и в среде буржуазии. Дочери промышленников и финансистов с крупным наследством выходили замуж за представителей разорившихся аристократических семей, а взамен получали титул и доступ к высшему обществу. Переезд в дом мужа в этом контексте был символом закрепления сделки: женщина оказывалась в пространстве, которое олицетворяло статус семьи супруга и подтверждало ее включение в новую иерархию.
В конце XIX века подобные брачные сделки стали привычным делом. В 1870–1914 годах более 100 американских наследниц крупного капитала вышли замуж за британских аристократов — эти женщины получили прозвище «долларовые принцессы», поскольку обменивали богатство на титулы и статус. Так, в 1895 году Консуэло Вандербильт, дочь американского железнодорожного магната, вышла замуж за девятого герцога Мальборо. Семья Вандербильтов выплачивала жениху каждый год $100 000 (сегодня — более $3,8 млн) в качестве приданого, а также после свадьбы передала ему $2,5 млн (практически $96,5 млн) в железнодорожных акциях, которые спасли от разорения родовое поместье Мальборо — дворец Бленхейм в Оксфордшире. В итоге Консуэло пришлось переехать в Великобританию, оставить привычную жизнь и знакомиться с правилами чужой семьи.
А вот среди крестьян и рабочих патрилокальность имела прежде всего практический смысл. Историк Питер Ласлетт, один из основателей кембриджской школы исторической демографии, в книге «Домохозяйство и семья в прошлом» пишет, что крестьянское домохозяйство в Европе долгое время закреплялось не родственными взаимоотношениями, а скорее трудовыми. Брак же рассматривался как способ перераспределить рабочую силу. Приход невестки в дом мужа означал появление нового работника: она включалась в уход за скотом и ведение хозяйства. Для самой женщины из низшего сословия замужество и переезд нередко становились стратегией выживания — возможностью получить защиту, пропитание и кров.
Разрушение традиционных норм
К рубежу XIX–XX веков привычные модели брака и совместного проживания начали быстро трансформироваться: и мужчины, и женщины уезжали из родных хозяйств в города, где уже не могли жить при родительском доме. Это ускорило переход от патриархальной семьи к нуклеарной — состоящей только из супругов и их детей. К 1920-м годам в индустриальных странах идея отдельного жилья закрепилась как социальная норма и признак «современной» семьи.
Параллельно менялся и статус женщин. Доступ к образованию и избирательным правам, а также опыт мировых войн, когда женщины массово вышли на рынок труда, подорвали представление о браке как о единственном формате жизни. Вторая волна феминизма дала девушкам больше свободы жить и работать, как им хочется. В течение XX века в законодательстве разных стран были закреплены равные права супругов. Юридические препятствия для выбора места жительства и работы не по половому признаку постепенно устранялись.
Экономические и социальные изменения подорвали необходимость патрилокального уклада. Если раньше брак был для женщины единственным шансом обеспечить себе достойную жизнь, то теперь он перестал быть условием выживания. Женщины получили возможность сами зарабатывать и распоряжаться доходами. Эту тенденцию закрепил энергетический кризис 1973–1975 годов. Если в середине XX века в развитых странах муж мог содержать жену и детей на одну зарплату, то в 1970-е эта модель дала сбой, и работающие жены стали нормой.
К 1980–2000-м годам в семье работало уже два супруга, которые совместно решали, где и как им жить. «Ко всему прочему, брак перестал быть обязательным шагом: молодые люди откладывают женитьбу, а некоторые вовсе ее избегают», — отмечает социолог Елена Ступникова. В некоторых странах законодательно упрощено сожительство без брака, что также влияет на сокращение распространения патрилокальности: раз нет потребности в формальном замужестве, то нет и автоматического ожидания, что невестка войдет в семью мужа.
Зона женской уязвимости XXI века
В XXI веке решение о том, где жить после свадьбы, все чаще становится предметом договоренностей внутри пары. Однако культурные установки по-прежнему заметно влияют на этот выбор. Как отмечает социолог Елена Ступникова, во многих консервативных обществах сохраняется представление о том, что после брака женщина «входит» в семью мужа. В регионах Северного Кавказа, а также в странах Ближнего Востока и Северной Африки эта норма по-прежнему поддерживается повседневными практиками — от обязательной смены девичьей фамилии до ожидания, что невестка будет жить и подстраиваться под уклад родительского дома супруга.
Также Ступникова отмечает, что сегодня жив и другой стереотип, обязывающий женщину переехать в родной дом супруга: «Многие родители считают, будто бы сын «должен» им помогать по хозяйству и вносить вклад в семейный бюджет. Они думают, если сын женился, то пускай живет с женой в родительском доме, так и помощи будет больше». По словам социолога, такая логика особенно сильна в патриархальных культурах и в сельской местности, где многопоколенные домохозяйства остаются нормой, а желание пары жить самостоятельно воспринимается как отклонение от нее.
При этом переезд женщины в дом мужа определяется не только культурным давлением, но и экономическими обстоятельствами. Выбор часто упирается в базовый вопрос — у кого есть возможность приобрести жилье. По данным сборника Росстата «Женщины и мужчины России — 2024», в России женщины в среднем зарабатывают примерно на 30% меньше мужчин. В результате мужчины могут позволить себе покупку жилья чаще и в более раннем возрасте. Из-за этого переезд женщины к партнеру оказывается не столько следованием традиции, сколько вынужденным компромиссом между желаемой автономией и реальными финансовыми возможностями. Позволить себе покупку квартиры женщина может уже после замужества, показывают данные аналитического обзора «Дом.РФ» 2022 года.
По словам адвоката по гражданским делам Дмитрия Елисеева, если жена живет в доме супруга без четко оформленных прав собственности или брачного договора, она оказывается в уязвимом положении: «Если имущество зарегистрировано на мужа или его родственников, если нет письменных договоренностей о вложениях, пользовании жильем и наследовании, защита прав женщины при конфликте или разводе существенно осложняется», — подчеркивает юрист.
Проблема усугубляется тем, что в традиционном сценарии женщина часто инвестирует в жилье не финансами, а временем и трудом — ведет хозяйство, ухаживает за детьми и пожилыми родственниками, отказывается от карьерных возможностей. Эти вложения юридически практически невозможно зафиксировать, а значит, они легко обесцениваются. В случае конфликта, развода или смерти супруга женщина может оказаться без прав на жилье, особенно если оно было приобретено до брака. Именно поэтому, подчеркивает Дмитрий Елисеев, минимизация уязвимости начинается не с доверия, а с правовой ясности.
Сегодня выбор модели проживания — это не просто бытовое решение, а индикатор перераспределения власти, ответственности и уязвимости внутри пары. Когда женщина больше не зависит от брака как от условия выживания, но при этом сталкивается с рисками утраты прав и автономии при неформализованных договоренностях, на первый план выходит необходимость осознанного баланса между близостью и защитой. Традиция переезда женщины в семью мужа не исчезает полностью, но перестает быть безальтернативной. Место жительства после свадьбы все чаще определяется не происхождением и статусом, а тем, где оба партнера чувствуют себя в безопасности — эмоциональной, социальной и правовой.