Без приданого, без связей и без дома: насколько женщины зависели от мужчин в XVI веке

На северной стороне свет был тусклым и холодным. В новом жилище мы маялись от тесноты. Подушки, шитье, инструмент, образ Девы Марии — все это нам удалось забрать, но вот общение со священником стало редким: мы не могли приходить к нему сами, хотя изредка он нас навещал. Моя часовня перешла Монфорам, а нам только и оставалось, что молиться прямо в башне. По ночам мы дрожали от холода в кроватях. 

Мы с Клэр устраивали себе долгие прогулки в студеные утренние часы и бродили по башне и окрестностям, точно неприкаянные изгнанницы. Руки у нас так мерзли, что пальцы стали непослушными, и упражняться на верджинеле стало труднее. 

— Не могу я так играть! — пожаловалась я. 

— Ну тогда иди почитай, — посоветовала Клэр. 

— За учебник браться тоже неохота. 

— Ну а что, без дела сидеть будешь? — спросила Дамьен, подметавшая полы. 

— У меня тут кое-что есть, — сказала мадам Д’Артуа и достала из ящика со своими вещами книгу с надтреснутым переплетом. 

— Ты мне ее никогда не показывала, — удивленно заметила Клэр. 

— Раньше она была тебе не по возрасту, — ответила ей мать, она же наша учительница. Ветхая, зачитанная книга выглядела скромно, но сколь же диковинным было ее содержание! Написала ее Кристина Пизанская, и рассказывалось там об аристократках, решивших построить собственный город. Три дамы — Разум, Праведность и Правосудие — явились писательнице во сне, чтобы поведать о доблестных женах и доказать, что женщин напрасно считают глупыми, хрупкими и слабыми. Рассказы дам были короткими, но каждый служил кирпичиком в цитадели повествования. 

Мы взахлеб читали о покорной Гризельде, которая никогда не жаловалась; о Гипсикратии, которая пошла в битву вместе со своим господином, а потом последовала за ним в дикие безлюдные края; об охотнице Зенобии; о деве Камилле, которую воспитал вдали от людей ее отец-изгнанник; о Деворе, пророчице времен судей Израиля; о царице Дидоне и о Юлии, дочери Цезаря. Об отважных и добродетельных женах. О мудрых и скромных дочерях. О царицах и святых, об изобретательницах и волшебницах. Мы каждый день обсуждали истории достославных дам и построенный ими город, а иногда даже воображали, что наша башня — это и есть крепость, возведенная героинями книги. 

— Ты будешь Разумом, — заявила я Клэр. — Твоя мать — Праведностью. А Дамьен — Правосудием. 

— А ты? — уточнила Клэр. 

— Мне роли не хватило, так что буду самой писательницей, — ответила я, и подруга расплылась в улыбке. 

Увы, все эти истории занимали нас лишь на время. Слова никак не помогали согреться, не в силах были вернуть меня в прежние покои, которые пришлось покинуть. А примеру доблестных героинь сочинения трудно было следовать. Ну как жить подобно Цирцее, если ты не колдунья? Как, подобно Томирис, добиться славных побед, если у тебя нет армии? У нас не было ни солдат, ни магического дара, мы всецело зависели от воли моего опекуна. 

— Удел мореплавателей жесток, — заметила как-то Клэр. И это была чистая правда. В море столько опасностей! Тебя могут найти пираты или взять на абордаж англичане. А если и получится избежать такой участи, то от капризов погоды никуда не спрячешься. Часто случаются бури, порой поднимаются такие волны, что не выдержит даже самый прочный корабль. Тогда соленая вода накрывает судно, заполняет его, и оно беспомощно идет ко дну вместе с бочками вина, мешками специй и полными золота сундуками.  

Мы с подругой устроились у окна и смотрели на летние поля. На них трудились крестьяне — крохотные, как муравьи, с маленькими, будто желуди, тележками. Вот только эти мирные картины уже не внушали мне той радости, которую я чувствовала раньше. 

— Какое Роберваль вообще имел право закладывать мой замок? — проворчала я. 

— У него беда с деньгами, — напомнила Клэр приглушенным голосом. 

— Из-за чего? 

— Матушка говорит, он потерял в море целое состояние. 

— Но сам как-то выжил. 

— Да, и очень ждет встречи с королем. 

Мой опекун надеялся пересечься с правителем, пока тот путешествует по стране, и попросить королевский патент, который даст право начать все заново. А там уже, если удастся скопить денег и поймать попутный ветер, можно будет и в море вернуться. Вот только мы уже давно не получали о Робервале никаких вестей. 

В августе в саду было даже теплее, чем у нас в покоях. Мы гуляли по дорожкам, подставляя лица солнцу, а вокруг нас вились мошки и поденки. До чего они похожи на нас, рассуждала мадам Д’Артуа, и насколько хрупко все живое. Розы осыпаются, крылатые насекомые живут лишь один день. Полагаться можно только на Провидение, наставляла она и рассказывала притчи о смертных добродетелях, как я их называла: терпении, смирении и трудолюбии. 

— Никакие они не смертные, — возразила Клэр. 

— Ну а как иначе! — парировала я. 

— Вообще-то, это самые нужные качества.  

— Вот когда верну замок, тогда и стану терпеливой, — отрезала я. 

Позабыв о смирении, я наблюдала, как мой дом наполняют чужаки. Отбросив всякое терпение, следила, как их слуги снуют по нашим коридорам, как лошади набиваются в наши конюшни и расхаживают по мощеному двору. Мадам Монфор оказалась еще совсем юной красавицей, а вот ее супруг был старше и ступал куда тяжелее. У него имелось двое сыновей от первой жены, которая некоторое время назад умерла. Эти самые сыновья, Николя и Дени, обладали высоким ростом и взбалмошным, шумным нравом. Мы не раз видели в окно, как они скачут верхом в дорогих седлах, поднимая облака пыли. Если мы пересекались на какой-нибудь из садовых тропок, братья провожали нас презрительным взглядом. 

Еще у четы Монфор были две маленькие дочери, Сюзанн и Изабо, и две почти взрослые, Луиза и Анна. Мадам Монфор была родной матерью младших девочек, а старших родила первая жена Монфора, но они были близки с мачехой, потому что та опекала их с неизменной нежностью, да и разница в возрасте у них была не существенной. Я нередко видела эту троицу и не раз подмечала, что мадам Монфор одевает падчериц в шелка и жемчуга. 

— Может, тебе с ними сдружиться? — предложила Клэр. 

— Пока они спят на наших кроватях — ни за что, — гордо отчеканила я. 

Новое семейство хозяйничало в моей конюшне, царапало мою мебель и наверняка гнуло серебряные ножи. 

— Ну кто они такие! — жаловалась я как-то Клэр за работой. — Ни титула, ни родословной. 

Она оторвала взгляд от шитья. 

— Если они пожелают, купят себе и то, и другое. Денег им хватит. 

Всё суета сует, как учила мадам Д’Артуа. У всего, что нам дорого, есть цена, и однажды придется попрощаться с милыми сердцу сокровищами. Она говорила, что мы — только пыль, а наша жизнь коротка, как у травинок в поле. Когда мы обретем подлинную мудрость, мы поймем это, — вот только мудрости-то мне пока и недоставало. 

По осени служанки совсем перестали ходить в нашу башню, и каминов уже никто не топил. Вечерами нам даже свечей не хватало. Мы читали в сумерках, а когда становилось слишком темно, закрывали книгу и прощались с жительницами женского Града. 

Дни укорачивались. Меня терзала зависть. Из окна башни я наблюдала, как к замку съезжаются на лошадях глашатаи в черно-серебряных ливреях и подвозят телеги, доверху заваленные сундуками. Близилась свадьба Анны, одной из дочерей четы Монфор. 

А как-то я увидела всадника на белой лошади с серебристой сбруей и сразу поняла: это жених Анны. Сверкающие одежды, царственная осанка, аристократичная красота. Как же ей повезло, как он богат и хорош собой! И наверняка щедро одарит свою невесту. Постельное белье, портьеры, столовое серебро — поди, у него все так и усыпано драгоценными камнями. 

— Хочу тоже замуж, — сказала я Клэр. 

Та удивленно вскинула брови. 

— Ты же раньше боялась уезжать из дома. 

— Теперь это никакой уже не дом. 

— А вдруг у мужа будет еще хуже? — резонно предположила подруга. 

— Вряд ли, если выбрать богатого. 

— Богачи бывают очень жестоки. 

— Можно подумать, мой опекун милосерден, — зло процедила я. К четырнадцати годам я начала понимать, на что намекала Клэр и о чем ее мать не могла предупредить меня прямо. Опекун растратил мое наследство, и, если ему не улыбнется удача, я останусь без приданого, без связей и без дома. И тогда не будет мне места на целом белом свете. 

Зимой от нас ушел учитель музыки. Мой ясноглазый зяблик простудился и умер. От роз остались только палочки да колючки. 

— У нас теперь ничего нет! И уже ничего не будет, — жаловалась я Клэр. Мне казалось, что теперь-то я сполна познала всю горечь житейских тягот. 

— У нас остались книги и музыка, — напомнила мне подруга. — А еще есть еда и вино, так что мучиться жаждой и голодом не придется. 

Тут я, несмотря на всю свою злость, расхохоталась. 

— Ну да, ну да! Ты-то у нас и не такие беды знавала! 

— Я вовсе не к тому клоню. Не надо сравнивать. 

— Даже тут ты скромности не теряешь. 

— Все и впрямь могло сложиться гораздо хуже. 

— С нами обращаются как с приживалками! Мы такого не заслужили. 

— Можем ли мы судить, кто из нас что заслужил? — задумчиво протянула Клэр. 

— А ты, случайно, не хочешь уйти в монахини? — спросила я, припомнив, с каким жаром подруга всегда молится и как смиренно принимает любые испытания. — Из тебя выйдет образцовая Христова невеста. 

— У меня нет приданого, — тихо возразила Клэр. 

Но меня уже было не остановить. 

— Клянусь, я сама за тебя заплачу. Если опекун мне хоть что-нибудь оставит, я передам часть средств в монастырь. 

— Не надо клясться, — остановила меня подруга, чтобы я не дала ненароком обет, который не сумею исполнить. 

Однако я ни капельки в себе не сомневалась и не пошла на попятный. 

— Как знать, может, Роберваль утонет в море, — прошептала я. 

— Боже упаси! — испуганно воскликнула Клэр. 

Не упаси, а избави нас от коварного опекуна, молилась я про себя: тогда мне по-детски казалось, что, если Роберваль погибнет в море, мы сможем жить, как только пожелаем. 

— Мы с Дамьен уедем за тобой, — продолжала я. — Создадим собственный монашеский орден под названием «Сестры Клэр» и окружим нашу обитель высоченными стенами. Будем славить Деву Марию, шить и гулять вместе, и ни одного мужчину на порог не пустим! 

Таким был мой благородный — по отношению к Клэр — план. Вот только опекун не погиб в морских волнах. И у него имелись на мой счет свои соображения.