«Выйти замуж в двадцать, осесть»: как жили молодые девушки в 1960-х

Когда я стала старше, голова у матери стала болеть реже. Но в то лето, еще до того как я собрала чемодан и родители отвезли меня в Бостон, головные боли вернулись. 

— Норма, принеси, пожалуйста, мне холодную тряпку на лоб и, пожалуй, сунь еще одну в морозилку. Когда как следует замерзнет, положу ее на шею. 

Она лежала плашмя на спине в постели, пятки вместе, носки врозь. Впервые за долгое-долгое время я посмотрела на свою мать. Обычно, когда видишь человека каждый день, не замечаешь перемен. Я не замечала новые морщины, коричневатое старческое пятно, расползавшееся по подбородку, небольшой животик, появившийся во время менопаузы, да так и оставшийся навсегда. Она казалась такой беззащитной, и, повернувшись к двери, на долю секунды я усомнилась — стоит ли оставлять ее одну. 

— Конечно, мама. 

Я пошла на кухню и намочила две тряпки, одну — чтобы отнести ей, а вторую — чтобы положить в холодильник. Выглянув в окно, я увидела отца, который подстригал газон. Успокаивающее летнее жужжание. Я положила мокрую тряпку матери на глаза и хотела уйти, но услышала ее шепот: 

— Я буду по тебе скучать. 

Она закинула руку за голову. Я наклонилась и поцеловала ее в щеку, а потом задернула шторы и прошмыгнула по коридору в свою комнату, укладывать вещи. 

Несмотря на то что мать всячески пыталась оградить меня от внешнего мира, она, кажется, обрадовалась, когда я решила поступить в университет в Бостоне. Возможно, она испытала облегчение оттого, что не надо будет больше ежесекундно следить за мной, терзаясь сомнениями — догадаюсь я наконец или нет. Теперь я прокручиваю в памяти те моменты моей жизни, промелькнувшие мимо даже без намека на правду, и трачу на воспоминания непомерное количество времени. 

После торжественных похорон пупса на заднем дворе, к вящему неудовольствию матери, я обратилась к книгам, чтобы скрасить одиночество. Думаю, она предпочла бы, чтобы я вечно оставалась ребенком и не забивала себе голову фантазиями о ведьмах и белых кроликах, подводных лодках и мушкетерах. Я не спала ночами, пропадая в мирах, ярких и непохожих на мой, пока солнце не начинало пробиваться сквозь жалюзи. Вела расследования вместе с Нэнси Дрю, читала сборники сказок, переведенных с японского и испанского, которые дарила мне Элис. Наш дом с его темными деревянными панелями, бесцветный и всегда тихий, был пустыней для воображения. Тем не менее благодаря книгам оно бурно развивалось. Для единственного ребенка, да еще и вечно сидящего взаперти, книги становятся чем-то большим, чем листы бумаги в твердой картонной обложке, покрытые буквами, составленными в слова и аккуратно на них отпечатанными. 

Когда я выросла и стала чаще выходить в мир, книги отошли на второй план. Иногда я ходила на свидания или гуляла со своей самой старой и единственной настоящей подругой, Джанет. Некоторые девочки в нашем выпускном классе уже планировали свадьбы или готовились работать у своих отцов в безликих офисах за трескучими жалюзи из фальшивого дерева. Я не могла даже представить себе такую жизнь: сидеть на работе весь день, пропахнуть выдохшимся кофе и сигаретным дымом. Выйти замуж в двадцать, осесть. Мне это казалось продолжением той жизни, которую я и так вела. Я не знала точно, чего хочу, но точно не этого. По крайней мере, не сразу. 

Три года после окончания школы я жила дома и работала в местном супермаркете. Я знала, что надо выбираться из родительского дома, но хотелось сначала решить, куда податься. Любовь матери и отца была уже не столь давящей, но я по-прежнему чувствовала, что за мной наблюдают, охраняют, как тайну, даже когда я достигла возраста, в котором можно водить машину, а потом — голосовать и, наконец, пить алкоголь; стакан холодного пива смыл последние следы детства. Джанет тоже осталась в городе. Высшее образование ее не интересовало, и она устроилась сиделкой в дом престарелых Шейди-Оукс. Она вышла на работу на следующий день после выпускного — в отделение деменции. Помнится, перед отъездом я помогла ей переехать из родительского дома в отдельную квартиру — однокомнатную, в полуподвале, с низкими потолками и узкими горизонтальными окнами. Мы сложили коробки, открыли окна, чтобы выпустить затхлый воздух, и сели перекусить зачерствевшими пончиками, которые я принесла с работы. 

— Что ты будешь делать в Бостоне? — Джанет засунула последний кусок пончика в рот и запила пивом. 

— Учиться. Знакомиться с людьми, — пожала плечами я. 

— Может, парня себе найдешь, — она подмигнула. — Не из этих здешних неудачников. 

Я открыла коробку с надписью «кухня» и начала перекладывать тарелки в буфет. 

— Может, и так. Кто знает? Я просто хочу уехать от родителей. 

— Тюрьма на Мейпл-стрит, дом 412, — хихикнула Джанет. — Темница Линор. 

Она взяла коробку, подписанную «ванная», и ушла в коридор. 

Даже странно, как быстро мы с Джанет перестали общаться. Мы обменялись несколькими письмами и встретились, когда я приехала на Рождество в первый год. Постепенно город поглотил ее и отделил от меня, уехавшей. Мы встретились снова в тот день, когда я остановила машину перед парадным входом Шейди- Оукс, чтобы высадить мать с двумя чемоданами и коробкой, в которой лежало несколько фотографий и Библия. Джанет вышла нам навстречу — ее некогда стройная спортивная фигура теперь заполняла дверной проем целиком, вокруг глаз залегли глубокие темные морщины, на висках, как и у меня, проступила седина. 

* * *

Теплым летним утром, на несколько дней раньше, чем планировали, мы отправились в Бостон, потому что я хотела еще провести время с тетей Джун. Она собиралась показать мне город перед тем, как я заселюсь в общежитие, и обещала ужины, экскурсии и разговоры, приличествующие студентке колледжа. Когда мы пересекли мост и въехали в город, направляясь на юг, я опустила стекло и вдохнула запахи — выхлопных газов, скошенной травы, цветов и мочи. Я уже бывала в Бостоне — приезжала на выходные к тете Джун или на беседу к Элис, но сейчас все ощущалось иначе. На несколько лет этот город должен был стать мне домом. Город, как и человек, становится особенным, когда собираешься с ним сблизиться. Мне хотелось запомнить каждый уголок, каждую трещинку, увидеть все до единого здания, мосты, парки и всех идущих по улицам людей. 

Тетя Джун жила в районе Джамейка-Плэйн с бессмерт ной золотой рыбкой по имени Анри. 

— Не Генри, а Анри. Это, в конце концов, французская рыбка. 

Она повторяла эту шутку, сколько я себя помню. И каждый раз, когда я приезжала в гости, рыбка выглядела немного иначе. Когда я была маленькая, тетя могла убедить меня, что Анри говорит по-французски, но только с ней, а еще, что он умеет менять цвет, когда захочет. И я верила. Моя любовь к книгам и историям, которые рассказывала тетя Джун, подпитывала мое воображение, давая ему отсутствующую дома пищу. Возможно, моя страсть к интересным историям и определила выбор карьеры. 

Некоторым, как я поняла со временем, суждено читать великие книги, другим же суждено писать их. Как правило, это разные люди. В молодости я решила, что смогу стать следующей великой американской писательницей. Но прошли годы, и, сколько я ни старалась, мне не удалось проникнуть в то волшебное место, где обитают истории в ожидании подходящего человека, который нашел бы их и придал бы им форму. Где-то между мыслью и чернилами истории, жившие в моем воображении, рассеивались в эфире. Дневники, которые Элис рекомендовала мне вести, были полны банальностей и детских переживаний, с периодическими упоминаниями снов или воображаемых обид от мальчиков и девочек, которых я считала друзьями. Тогда я считала, что в этих дневниках нет ничего достойного тех историй, которые я могла бы рассказать. Мне так хотелось бы вернуться к той девочке, записывающей свои мечты, и попросить ее быть внимательнее к тому, что пишет, вглядываться в изображаемые ею картины, пока не пробудятся воспоминания. Но это не возможно. Итак, я отправилась в Бостон, чтобы учиться преподавать написанное другими. 

Приехали мы в теплый летний день, и тетя Джун ждала нас, сидя на переднем крыльце большого желтого дома, притаившегося в стороне от главной дороги. В нем были еще видны следы былого великолепия: темные деревянные полы и такая же отделка, окна со скошенными углами — все говорило о женщинах в длинных платьях и мужчинах, приподнимающих шляпы навстречу прохожим. Тетя Джун владела всем домом и жила на первом этаже, а выше располагались две квартиры. На втором этаже обосновался мужчина по имени Леонард, и в дождливые дни тетя пила с ним чай. Думаю, я знала Леонарда столько же, сколько и тетю Джун. Третий этаж занимала семья из трех человек. Супруги держали небольшую пекарню и вечером приносили нераспроданные остатки тете Джун и Леонарду. Мне кажется, их сын, Бойд, тогда не старше двенадцати, был в меня влюблен. Увидев меня, он всегда краснел и терял дар речи. Это было мило и, признаюсь, немного мне льстило.

— Давно пора. Я уж думала, вы никогда не доедете. — Тетя Джун обняла меня, шурша юбкой. — Мы с тобой повеселимся как следует, — шепнула она мне на ухо и лишь потом обняла сестру и кивнула моему отцу. — А вы двое можете валить. 

Я полезла в багажник за чемоданом. 

— Боже, Джун, да не спеши ты так украсть у меня дочь. — Мать пыталась пошутить, но слова застряли у нее в горле. 

— Тогда заходите и выпьем по чашечке чаю на дорогу. 

Тетя Джун подмигнула и обняла меня за талию, предоставив родителям собирать мои вещи и тащить их в дом. Три часа спустя, после слез и головной боли матери, они с отцом уехали, впервые оставив меня по-настоящему одну. 

Следующий день начался хмуро, собирался дождь, но еще до полудня солнце разогнало облака, и тетя Джун решила, что самое время показать мне свой район. Мы отправились в близлежащий парк и пошли вдоль берега большого, окруженного зеленью пруда. Весь парк за нимал импровизированный лагерь: нейлоновые палатки стояли и у воды, и под деревьями. Прямо на земле или на расстеленных одеялах сидели, ели, курили люди. На воткнутых в землю палках и на палатках висели плакаты, требующие у правительства вернуть украденные земли. Смуглокожие женщины с закинутыми на спину черными косами вели, судя по всему, серьезные разговоры со смуглокожими мужчинами. 

— Что это такое? 

— Они протестуют. 

— Против чего? 

— Почему бы тебе не спросить самой? 

Я и помыслить не могла о том, чтобы заговорить с незнакомцем, но мне было по-настоящему любопытно. У нас в городе протестов никогда не было — там все были похожи друг на друга и думали одинаково. А если кто и думал иначе, то делал это тихо, за закрытыми дверями. 

— Это индейцы? — прошептала я. 

Тетя Джун засмеялась. Я знала про индейцев только из школьных учебников и телевизора. В моем убогом представлении вся история и существование индейцев своди лись к воинственным дикарям, знахарям и Покахонтас. 

— Да, и они тоже люди, Тыковка. Шептать вовсе не обязательно. Они знают, кто они такие, и, уверена, будут рады рассказать тебе, зачем здесь собрались.