«Женщина-мыслитель»: как пианистка Мария Юдина ломала стереотипы великих философов
После завершения строительства Беломорско-Балтийского канала многие приговоры были пересмотрены. Лосевы (речь о философе Алексее Лосеве и его жене, астрономе Валентине Соколовой, которые в 1929 году тайно приняли монашеский постриг, оставаясь супружеской парой только для окружающих; в 1930 году были арестованы. — Forbes Woman) оказались среди тех, кого освободили досрочно; они вернулись в Москву осенью 1933 года. 1 декабря Лосев посетил московский концерт Юдиной, их общение возобновилось. Игра Юдиной произвела на Лосева необычайное впечатление, вдохновив написать короткий рассказ «Женщина-мыслитель», входящего в трилогию, опубликованную после его смерти в 1988 году.
Предпосылка истории была проста: «Может ли женщина быть мыслителем?» Подруга Юдиной Любовь Шапорина ответила бы утвердительно, в дневнике она заметила: «Я всем предпочитаю М. В. У нее каждая нота думает». Столь же категоричен Лосев в своем художественном рассказе: «Да, сегодня я могу сказать, что женщина может быть мыслителем! Еще до вчерашнего вечера я в том сомневался. Но вчерашний вечер и ночь научили меня понимать, что такое женщина-мыслитель. Что же случилось вчера? Вы подумаете, что я столкнулся с какой-нибудь профессоршей по математике, с какой-нибудь сотрудницей одного из наших многочисленных научных институтов… О нет! Вы слишком плохого обо мне мнения. Но — я был вчера на концерте пианистки Радиной».
Имя Мария Валентиновна Радина — это едва замаскированная отсылка к Юдиной, а ее новое отчество Валентиновна напоминает об имени жены Лосева. Физические качества Радиной, несомненно, заимствованы у Юдиной: «Массивная фигура в черном… да, да всегда в черном, de rigueur! [строго необходимо!] Кроме того, блестящие украшения и черное кружево демонстрируют кокетливую игривость волшебника, украшения, от которых можно отшатнуться — словно от привидения <...>». Завороженная видениями, она смотрит невидящими глазами на далекую химеру и играя переносит слушателя в мир колоссальных событий и непостижимых трагедий.
Автор предлагает поучиться у Радиной — не у Гегеля, — как мыслить, чтобы «мышление и бытие» и «мышление и действие» были неразделимы. Радина лучше всех играет Баха, потому что Бах — это чистая мысль. Главный герой трилогии Николай Вершинин — меломан, слышавший исполнение Рахманинова, Скрябина, Бузони и Листа.
«Радина не сидит за роялем, но это воскресшая древняя Пифия восседает на своем священно-великом треножнике, — объявляет он — Радина не смотрит на мир, но взирает, не видит, но зрит, не говорит, но вещает, не убеждает, но заклинает, не действует, но совершает мистерию. Ощущения Радиной мистериальны, ее мир — трагическая мистерия, ее жизнь — тайна мистериальных постижений. И вот почему она в своей музыке не созерцатель, а властный, могучий мыслитель…»
Радина может быть одной из героинь Олимпа. Она не проявляет ни темперамента, ни страсти — она чудовищно холодна. Глубина мыслей — вот ее главное очарование.
С декабря 1933 по февраль 1934 года Лосев активно ухаживал за Юдиной, полагая, что два их разума могут разжечь пламя. Для него не было ничего предосудительного в том, что он был женат и к тому же являлся тайным монахом; он указывал на прецедент «аббата Ференца Листа». Он поучал: «Вы, женатые, и вы, знающие женщин по законным и незаконным связям, вы не можете уразуметь тайны пола, вам не ведома умная тайна любви, вы не причастны брачной мистерии духа. Только монаху доступны красоты ума, и только он сквозь благоухающую тайну молитвенного подвига зрит смысловую судьбу мирозданья».
В рассказе Лосева Радина вдали от концертной площадки оказывается совершенно обычной женщиной. Впервые войдя в ее квартиру, Вершинин видит, что она шумно ссорится на общей кухне, где летают крышки от кастрюль. Остальные жильцы обвиняют ее в том, что у нее три любовника, невзрачные мужчины со смешными прозвищами: Пупсик, Бахчик и Бетховенчик. Создается впечатление, что образы Лосева имеют мало общего с реально существующими персонажами. Комментаторы тем не менее соотносят нелепые имена Бахчика и Пупсика с фарсовыми прототипами Бахтина и Пумпянского; быть может, Бетховенчик намекал на Гнесина?
У самой Радиной никаких интересов нет — она играет Баха только потому, что это нравится Пупсику, и ее больше волнует рост цен на яйца. Когда спрашивают о ее исполнении, отвечает, что просто делает то, что велел ей учитель. Другими словами, вдали от клавиш она отнюдь не мыслитель. Вершинин полон решимости спасти Радину от ее убогого окружения. Однако без этой среды она не может существовать. В апофеозе Радину с пафосом застрелят; Вершинин понимает, что ее истинные ценности скрыты в потустороннем существовании.
В начале февраля 1934 года Лосев передал Юдиной рукопись повести. О ее возмущенной реакции можно судить по их переписке, хотя сохранились только письма Лосева. Он недоумевал: «Тяжело писать вам — и бесполезно… Кажется, что мы знакомы много-много лет, и была глубокая-глубокая, долгая-долгая и прекрасная светлая дружба, и вот — происходит тяжелый разрыв!» Он повторяет то, что написал в повести — пленительная сила ее игры передает истинное философское просветление. «Только Вы и Рахманинов остаетесь несравненными светилами на моем философском небе». Лосев был глубоко задет тем, что Юдина отвергла «Женщину- мыслителя»: «Ваша аффективная реакция на мою «Женщину-мыслителя». Эта реакция настолько полна презрения ко мне, настолько полна всесторонне-уничтожающих оценок меня и как философа, и как писателя, и даже как человека и личности, что одно это уже мешает мне поставить хоть какой-нибудь вопрос о своей реабилитации». Лосев упрекнул Юдину в критическом подходе: «Вы находите возможным приписывать эти пороки себе, Вы дали мне критику, которой не выдержит никакой даже самый гениальный писатель. Вы поддались самому общедоступному методу критики — приписывать слова и поступки действующих лиц самому автору, а в героях видеть обязательно реальных людей. Это упрощенчество характеризует обычно самое элементарное восприятие; и мне загадочно, почему оно оказалось у гениальной Юдиной. Нечего и говорить о том, что я никогда бы не посмел выводить Ваши реальные слабости, даже если бы их отчетливо знал. Оправдываться в этом мне так же унизительно, как и в том, что я залез к Вам в карман и украл сто рублей».
Лосев пришел к неожиданному выводу: «…мое изображение жизни Радиной (между прочим, не такой простой, как вы думаете), как-то задевает Вашу жизнь и, по-видимому, в какой-то мере соответствует и Вашей жизни, раз Вы считаете это «разоблачением» и даже боитесь здесь «диффамации». Это открывает мне в Вас (не скрою) некоторые весьма интересные моменты <…> Вы не знаете того, что пороки Радиной списаны с одного крупнейшего русского писателя, одного из основателей и столпов символизма, а не с Вас (если уж на то пошло), причем писатель этот — мировая известность и еще выше Вас!» Судя по всему, Лосев имел в виду Андрея Белого, который недавно умер — в начале января 1934 года. Вероятно, чтобы вызвать ревность Юдиной, Лосев написал о «…наших друзьях-монахинях. Их отношение, вероятно, было не менее нравственным, чем ваше, но это не помешало мне посетить их самостоятельно в монастыре и предаться сокровенной радости братания душ <…> И тайна духовного очарования нашей дружбы зависела не от их послушания монашеским обетам, а от их благоухающей и нежной женственности». Нравственно непреклонная, Юдина возмутилась «ехидными» сравнениями.
Она брезгливо не ответила Лосеву, решительно разорвав с ним отношения. Для нее «Женщина-мыслитель» была не объективным произведением искусства, а личным оскорблением. Лосев считал, что такое непримиримое суждение является тормозом философского развития. «Сытая», по мнению Лосева, Юдина якобы отказалась от своих философских поисков, тогда как Лосев был «голодным искателем». Он не понимал, что интересы Юдиной были связаны с тем миром, где потребность облегчить страдания людей была важнее великих философских вопросов.
Книга «Женщина-мыслитель» была опубликована в 1994 году. Зять Флоренского Сергей Трубачев отмечал, что «поначалу в 1-й части апофеоз Радиной воспринимался как романтически-возвышенное восприятие МУЗЫКИ через творчески переломленное исполнительство — в духе Гофмана <…> да и последующее нисхождение в бытовой план — как гротескное снижение образа, объяснимое раздвоением личности в ее возвышенно-творческом и низменно- житейском проявлении (гениальность — дар, не совместимый с естественной природой <…> соотносимость героини с М. В. произвольна, хотя легко просматривались намеки на ее петербургское окружение. Но замысел Лосева не объясним, если читать роман изолированно от разбираемых Вами повестей <…>, связанных единством философской концепции».