Игра в подлинность: как менялось отношение к женскому телу в XXI веке

Метамодерн: от искренности к искусственности и обратно 

Тренд clean girl — яркий пример метамодерна — в соцсетях (согласно поисковому запросу, собрал 2,1 миллиарда просмотров в TikTok) — образ естественной, но при этом безупречно ухоженной девушки с минималистичным макияжем и свежей кожей. Главные атрибуты clean girl — блеск на губах и легкий румянец, BB‑крем или тональник без контуринга, расчесанные и уложенные брови, нюдовый маникюр, создающий эффект «твои ногти, только лучше», а в прическе — естественные текстуры и простые укладки. В одежде clean girl предпочитает нейтральные цвета, украшения сдержанные, если они вообще есть, лаконичные силуэты и минимализм, создавая эффект легкости и чистоты. Ключевое слово здесь — минимализм. 

Не нужно строить иллюзий, что метамодерновая мода стремится к естественному виду, ведь капсульный гардероб clean girl состоит из базовых вещей, которые никогда не устареют: простые рубашки, белые футболки, несколько брюк и кроссовок. В мире не существует ни одного элемента одежды, который был бы «естественным» для человека — об этом мы поговорили в главе про вещи, которые нас окружают. Весь образ clean girl — это искусно изобретенный образ, тщательно отрепетированный и выверенный до деталей. Ирония в том, что культура изобретает маркеры «максимально естественных» вещей, и потребительница осознает это, но такая одежда создает психологический уют — игра в подлинность, которой нет, но в которую очень хочется верить. 

Образ clean girl играет в настоящую красоту — будто бы это не про моду, а про комфорт, внутреннюю гармонию, одежду вне времени, макияж, которого будто нет. Это стремление к аутентичности, возвращению к себе, метамодерновые ориентиры красоты — в отказе от борьбы, радикальных экспериментов, игр с образами. С другой стороны, весь этот образ требует усилий, денег, времени и насмотренности. Метамодерн не делает выбор между этими крайностями. Он колеблется между ними: мы иронично осознаем, что «естественный» образ — это выверенная эстетика, но все равно искренне хотим в нее поверить, потому что она дарит ощущение простоты и уюта в сложном мире. Именно в этом напряжении между «знаем, что это игра» и «все равно играем» проявляется метамодернистское колебание. 

Напомню, что метамодерновая красота не выбирает между «настоящей» и «отредактированной» внешностью — она существует в нескончаемом колебании между ними. Здесь красивым может быть и лицо без макияжа, и лицо с тщательно выстроенной Instagram‑маской (Instagram принадлежит компании Meta, которая признана в России экстремистской и запрещена. — Forbes Woman), если за этим стоит эмоциональная честность. Метамодернист настаивает, что важна не форма, а интонация: красиво то, что прожито искренне, даже если это отфильтровано. 

Показательный пример — Памела Андерсон на  Неделе моды в Париже в 2023 году, когда она пришла на показ без макияжа. Это вызвало бурную реакцию в медиа: одни восхищались ее смелостью, другие были в замешательстве. Но с метамодернистской точки зрения именно в этом и состоит сила ее жеста — она не отвергла память о гламуре прошлого, она больше в него не играет и выбрала быть собой в этот момент. Естественность Памелы Андерсон в данном случае — вовсе не натуральность как таковая (если другая девушка придет так на публичное гламурное мероприятие, это будет выглядеть неухоженно и неряшливо), а тщательно продуманный жест. Да, она пришла без макияжа — это стало публичным высказыванием. Но давайте приглядимся к ее образу: волосы уложены, одежда подобрана, она позирует и хорошо знает свои выгодные ракурсы, ее свежее лицо без декоративной косметики, но не без тщательной заботы косметологов — все говорит о контроле над образом, который играет в естественность. Таким образом, естественность здесь — не наивная спонтанность, а новая маска, знак эпохи, в которой откровенность стала эстетическим кодом. Получается, что даже отказ от косметики требует подготовки, уверенности и множества косметологических процедур, чтобы позволить себе такую роскошь. 

Демонстрация несовершенства 

Уязвимость, несовершенство и даже неуверенность становятся сегодня частью эстетики — не из иронии, а из желания быть честной. Это реакция на усталость от модернистской борьбы за идеал и постмодернистской деконструкции. Красота метамодерна — это искренность: признание провалов, ранимость, страхи, одиночество, не уверенность — все то, что раньше прятали. Певица Charli XCX воплощает эту новую искренность: она одновременно иронизирует над женственностью и наслаждается ею, играет в гламур, но показывает усталость от него. 

Ее образ принципиально нестабилен: то клубная дива, то героиня после вечеринки, то девчонка в дешевом топике с пятнами от пота. По ее словам, белый топ без бюстгальтера — часть ее эстетики. В клипах и соцсетях она может танцевать в вызывающем белье, а затем выложить селфи без фильтров с опухшими глазами. Она свободно меняет макияж: перебор с блестками, отсутствие косметики, кислотные тени — она подвижна, динамична, и тело в его несовершенстве работает на это настроение. 

Альбом «BRAT» (2024) стал метамодернистским манифестом и запустил эстетический тренд bratcore. Brat на английском — «сорванец», «вредный ребенок», с оттенком дерзости и бунта. Выбор кислотно‑зеленого цвета для обложки — принципиально искусственно‑токсичный, принципиально самого уродливого оттенка, чтобы выразить дух свободы от желания кому‑либо нравиться. И эта установка понравилась многим. 

Bratcore — образ неудобной девчонки, которая делает что хочет, не стремясь быть милой. Она может выйти в рваном синтетическом топе, с размазанным макияжем, усталая и злая — и быть красивой. Ее красота в несглаженной, искренней энергии: нежность, ранимость, сексуальность и усталость — все вместе, без фильтра. 

Эта метамодерновая искренность не ограничивается трендом bratcore и живет за пределами соцсетей, она находит отражение в живых, узнаваемых девушках современности. 

Модель и телеведущая Маша Миногарова — идеальный пример метамодерновой красоты, в которой сочетаются уязвимость, несовершенство, ирония и искренность — и все это не поочередно, а одновременно. Она принадлежит к модному миру, но в ее образе постоянно присутствуют неловкость, самоирония, даже нарочитая неуклюжесть — и это не разрушает привлекательность, а наоборот, делает ее подлинной. Миногарова в медиа говорит о своих слабостях, неуверенности, травмах — и  делает это без страха показаться неидеальной. Именно это сочетание искренности и осознанной игры в неидеальность делает ее метамодерновым персонажем: она знает, что все это игра (в том числе естественность и самопринятие), но играет по‑настоящему. 

Красота в ее исполнении — не про власть и дистанцию, как в модерне, и не про симуляцию сексуальности, как в постмодерне, а про близость, смешное и нежное в одном флаконе. Несовершенство как новый ресурс привлекательности стал частью публичного образа Миногаровой. 

Бодинейтральность вместо бодипозитива 

Образ Маши Миногаровой наглядно показывает, как уязвимость и несовершенство становятся не недостатками, а частью новой эстетики. Это не вызов стандартам в лоб, а мягкое, но настойчивое смещение фокуса — с «показать идеал» на «быть собой». Именно из такого взгляда и вы растает бодинейтральность — способ находиться в теле, не превращая его в объект постоянной оценки. Бодинейтральность — это принятие своей уязвимости как нормы, а не отклонения. 

Нет ничего плохого в том, чтобы любить свое тело (если вы не религиозный ортодокс). Остается инклюзивный подход в отношении тел, взятый из бодипозитива, то есть практика, основанная на признании разнообразия людей и создании равных условий для всех, независимо от их особенностей. Но разница в том, что инклюзивность бодипозитива строится на том, что ты должен всегда любить свое тело, каждую его часть, что для метамодерниста кажется нереальным. На мой взгляд, каждый может сам решить, любить ли свое тело тотально или выражать любовь к нему через уход и дисциплину. Так, например, я вынуждена проявлять любовь к своему коту Агриппе — регулярно ухаживать за ним, возить к ветеринару, периодически снимать зубной камень. Он, конечно, в ужасе от этих манипуляций, но важно различать его психологической настрой и объективную пользу. Бодинейтральность позволяет убрать качели ненависть–любовь по отношению к своему телу, сместить фокус внимания на более важные вещи и не загоняться насчет внешности. Пока самых ярких представителей бодинейтральности можно встретить среди мужчин. Золотую середину я определяю так: внешность — хороший инструмент для поддержания коммуникаций. Пока это не мешает решать свои деловые и личные задачи, следить за своим здоровьем, чтобы оно не беспокоило, держать постоянный фокус внимания на своем теле и циклиться на нем — контрпродуктивно. 

Метамодернист не отвергает ни капитализм, ни соцсети, ни стандарты — но пытается проживать их осознанно. Поддерживаемая одновременно терапией, феминизмом, wellness‑культурой, духовными практиками и соцсетями красота здесь становится способом искать себя. Это красота в процессе, честное усилие быть собой. 

Итак, кратко резюмирую отличия. В православии истинная красота не телесна, а духовна, а потому это достигается через пост, умеренность, ограничение желаний. Модерновая красота — это измеримый идеал, который можно достичь самостоятельно с помощью дисциплины: диет, тренировок, уходом за телом и даже хирургии. Постмодерн разрушает этот образ, показывая его искусственность, и ищет красоту в той области, которая пугала и возмущала модерниста. А метамодернист уже осознает и принимает свое несовершенство и все же не отказывается от идеала, понимая его недостижимость, искусственность и навязанность культурой. Красота здесь — это уже не столько результат, сколько эмоциональное движение навстречу себе и другим.