К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«Улей»: антиутопия о мире, где у женщин нет прав, но есть одна обязанность — рожать

Кадр из сериала «Рассказ служанки»
Кадр из сериала «Рассказ служанки»
У известного романа «Рассказ служанки» был своего рода предшественник: антиутопия «Улей» о государстве, в котором одни женщины обязаны рожать, а другие — заниматься низкоквалифицированным трудом. Автор, Маргарет О’Доннелл — ирландская активистка движения за легализацию контрацепции. Ее единственный роман, вышедший в 1980 году, надолго был забыт, но сегодня снова находит своего читателя. С разрешения издательства «Азбука» Forbes Woman публикует отрывок

— Когда вчера вы сказали, что можете есть только в определенных местах, я не поверил. Подумал... Сам не знаю, что я подумал. А потом решил выяснить, правда ли это. — Он не отводил взгляда, по прежнему ожидая отклика. — И кое-что выяснил, но ничего не понял. 

Значит, он и впрямь хочет, чтобы она рассказала ему про местные нравы. Про пустоту, разобщенность, страх, про маленькие клетки, в которых заперта и она, и все женщины. Зачем ему этот ужас? Этому ужасу не место на сладкоголосых фресках. 

Карл подался вперед, глядя сердито, требовательно: 

— Я хочу знать. Почему вы так одеваетесь? Красите волосы? Почему сидите и смотрите на меня так, словно меня нет? 

Сара чувствовала, как в нем разгорается ярость, но ярился он не на нее. Карл хотел узнать, как и она хотела узнать о его картинах. Но почему? Движет ли им лишь праздное любопытство, которое она распалила своей сдержанностью? Она знала, что Карл не понимает этой сдержанности, этого отсутствия реакции. Они его раздражают, это видно по глазам, чувствуется в напряженной позе. Но почему он ждет от нее реакции? Никто другой ничего подобного не ждал. Ее специально учили так себя вести. Поэтому Сара и носила маску, навязанную обществом, и за этой маской тайком, в безопасности проходила ее настоящая жизнь. Она снимала личину разве что в обществе других женщин. Когда в масках не было необходимости. Женщины понимали, что за одинаковыми масками скрываются разные сущности. 

Вот этого хочет Карл? Быть может, не просто праздное любопытство заставило его потянуть за краешек Сариной бесстрастности, заглянуть за нее? Понимает ли он, что в его мужском теле живет такой же человек, как и она сама? Или пытается, осознавая собственное существование, выяснить, существует ли Сара? Не отводя взгляда, Карл прислонился спиной к стволу, и Сара присмотрелась к нему. Сумел бы он написать такие картины, если бы не понимал, что внутри каждого скрывается человек? Она вспомнила, до чего красивы и равновесны эти фрески. 

Маргарет О'Доннелл «Улей»

— На ваших картинах нет смерти. 

Эти слова его озадачили. 

— Нет. Смерть там есть, — ответил он. 

— Я не заметила. Не заметила никакого уродства. 

Лицо у Карла сделалось растерянным. 

— Но смерть не обязательно должна быть уродливой. 

Сара смотрела на него, но видела перед собой искалеченные трупы, про которые рассказывала Мэри в заброшенном подвале. Потом снова вспомнила фрески, вознесшиеся к темному сводчатому по толку. 

— Может ли жизнь быть такой прекрасной? 

В его глазах Сара прочла, что он наконец-то начал догадываться, о чем она думает. Его взгляд скользнул по ее лицу, по волосам, по бесформенным серым одежкам, толстым серым чулкам, которые сглаживали очертания голеней и лодыжек, по черным туфлям без каблуков — все это надежно стирало всякую индивидуальность; потом он склонил голову на грудь и принялся рассеянно обрывать травинки. В конце концов он повернулся к ней, и его лицо казалось пустым — так бывает, когда, набравшись храбрости заглянуть в собственные мысли, обнаруживаешь, что они тебе совсем не нравятся. 

 

— Значит, это правда, — тихо сказал он. — Все, что я видел и слышал вчера, правда. Я пытался не обращать внимания. Не хотел, чтобы так было. 

В его голосе пробивалась боль, и Сара спросила себя, переживает ли он за себя, или его печалит общество, в котором он оказался. Внезапно она подалась вперед, вгляделась: ей в голову пришла другая мысль. Может, Карл переживает за нее? 

Он машинально провел рукой по волосам, сосредотачиваясь: 

— Вы красите волосы и так одеваетесь, потому что вы работница. Едите в отдельных столовых, жутких и гадких. И вам запрещено со мной разговаривать, потому что вы работница. И вы смотрите на меня так, будто меня нет, потому что... — В замешательстве он попытался подвести итог. И медленно покачал головой. — Не знаю. — Он поднял руки в знак капитуляции. — Не знаю. Это тоже как-то связано со всем остальным. 

Сара наблюдала, как его раздирают противоречия, и сама себе изумилась, вдруг сообразив, что хочет помочь. Но сперва ей требовалось подтверждение. Она еще больше подалась к нему, и Карл посмотрел на нее удивленно. 

— Скажите, — прошептала она, — может ли жизнь быть такой прекрасной? 

Карл растерянно кивнул: 

— Да. Жизнь может быть очень прекрасной. Настолько, что мне такое никогда не запечатлеть. 

И Сара поверила ему. Значит, когда она подбила женщин на Восстание, ею двигали не только фантазии. Все, во что она верила в глубине души, было правдой. 

— Всю жизнь меня учили, что я не существую, — сказала она. 

Карл, замерев, смотрел на нее. Сара невозмутимо продолжила, глядя ему в глаза: 

— Меня учили, что у меня есть тело, руки, ноги, чтобы я могла работать, вносить скромный вклад на благо государства, а кроме этого, никакого другого предназначения у меня нет. Я не могу мыслить, рассуждать, испытывать эмоции, ощущать потребности. 

Карл молча смотрел, и Сара видела в его глазах страх. Откуда взялся страх? Карл боится ее? Или за нее? Видит в ней человека, которого перекроили до неузнаваемости? Или принимает искореженную личину за истинный облик? 

Во взгляде Карла роились вопросы, и Сара словно застыла в пространстве и времени. Поверит ли он, что она уцелела под маской? Хватит ли ему храбрости и любопытства спросить? Она смотрела на него пустыми глазами, и лицо ее было безучастным. 

Карл вскочил и отошел к большому дереву. Задрал голову, посмотрел на крону, туда, где сидел и ждал ее, потом резко обернулся, оглядел заросшую травой поляну. 

— Я видел вас! — с вызовом крикнул он и указал на верхушку. — Слышите? Я вас видел. 

Он снова подошел к Саре, сжимая кулаки, посмотрел сверху вниз в серые глаза. Наклонился, не отводя взгляда, весь подобрался и сказал: 

— Вы во все это совсем не верите. 

Сара закрыла глаза. Этот незнакомец, этот человек, надевший на себя тело мужчины, коснулся ее. Понял, что она существует, не усомнился. Он знал, что она существует. На Сару нахлынула такая нежность к этому незнакомцу, какую раньше она ощущала только к женщинам. 

— Нет, — улыбнулась она. — Совсем не верю. 

Он смерил ее долгим взглядом, постепенно расслабился, и Сара позволила радости всплыть в ее глазах. Карл растянулся на траве и, закинув руки за голову, поглядел в голубое небо, на медленно плывущие облака, потом снова повернулся к Саре — внутри у него пузырились эмоции, на лице по очереди сменялись радость, осознание, любопытство. 

Он резко сел: 

— Но почему они так поступают? Вы хотите сказать, что вас действительно учат такому? И эта одежда, и... — Он взмахнул руками, будто очерчивая ее всю. — Таковы законы? Если вы не будете носить серое, вы нарушите закон? 

Сара улыбнулась его нетерпению, его жажде узнать. Она понимала, что придется рассказать все, ответить на все вопросы. В конце концов она расскажет ему, как унижают и уничтожают, ведь он не понимает, что она заперта в клетке. Но Сара была уверена, что в запасе еще много времени — успеется. Она сама не знала почему, но чувствовала, что связь между ними окрепнет и перерастет во что-то такое, чего ей пока не дано было постичь. 

 

Сара оглядела полянку, впитывая красоту: искрящаяся на солнце река, маленькие камышницы, деловито гребущие против течения, легкий аромат шиповника и душистой жимолости — жизнь, тайно кипящая под прикрытием кустарника. И неожиданно ей расхотелось рассказывать о социальных мерзостях, не сейчас — потом. Хотелось насладиться неожиданным соприкосновением с другим человеческим существом, когда нет ни противостояния, ни обмана, ни страха. 

Она глянула на позабытые термосы с кофе, на битком набитую свертками корзинку. 

— Я расскажу вам, но не сейчас. 

И она вопросительно посмотрела на Карла. Если он будет настаивать, Сара расскажет немедленно. Но он уловил ее настроение и тоже обвел взглядом реку и деревья. 

А потом широко улыбнулся: 

— Умираю с голоду. Давайте поедим. 

Карл подошел к пикнику очень серьезно: курица, салаты, булочки с хрустящей корочкой, несколько видов сыра. Сара смотрела на это изобилие, возражала, когда он чересчур ее пичкал, с притворным отчаянием прикрывала руками тарелку, отказываясь от добавки. Она сидела и любовалась тем, как Карл ест, радовалась возникшей между ними связи. 

— Вы слишком мало едите, — попенял он.

— Я не привыкла к таким обильным трапезам. 

Сара вспомнила старушку за стойкой в кофейной, где она сидела каждый вечер. Та тоже сетовала, что она слишком мало ест. 

— Вы снова прячетесь. — Голос Карла вырвал ее из размышлений, но говорил он мягко, его глаза улыбались; Сара озадаченно посмотрела на него. — Взгляд, — пояснил он. — Вы снова смотрели сквозь меня, как будто меня нет. 

— Не в том дело, — улыбнулась она. — Я просто размышляла. Вспомнила одну знакомую. До того, как Горстон пришел к власти, она была биохимиком, замужней дамой с ребенком. Когда вступили в силу новые законы, ее отправили в один из реабилитационных центров. Теперь она работает в маленьком кафе. Что случилось с ребенком, я не знаю. 

 

— Но как такое могло произойти? И почему? 

Пока они ели, Карл старался ее не донимать, просто легонько подтрунивал над ее плохим аппетитом, с некоторой долей самоуничижения хвастался своим поварским искусством, уверял, что сам приготовил курицу и салаты. Но Сара понимала, что все это время в голове у него крутились вопросы. 

Глядя в землю, она попыталась подобрать слова, чтобы объять весь этот ужас. 

— Как? Потому что люди проголосовали за него и он стал диктатором. Ту власть, которой он изначально не обладал, он присвоил. Почему? — Она посмотрела на Карла и слегка пожала плечами. — Не знаю, смогу ли дать исчерпывающий ответ. 

Взгляд Сары скользнул мимо Карла, вперился вдаль, как будто она пыталась решить хорошо знакомую задачу, которая пока решению не поддавалась. 

— Тогда словно вырвалась на волю тщательно скрываемая истерия. Не Горстон ее сотворил. Он лишь подлил масла в огонь и вытащил все на по верхность. — Сара посмотрела на Карла, сама не доумевая. — На женщин обрушилась волна страха и ненависти. Несправедливость была и до Горстона. Женщинам платили более скудное жалованье. Они не могли работать на определенных должностях. Социальное обеспечение распределялось неравномерно. И все в таком же духе. Но потом Горстон обратился к мужчинам, сказал, что для экономики важны только они, а женщины годятся лишь на то, чтобы обихаживать мужей и рожать им детей, и тем самым он словно бы озвучил взгляды, которые прежде принято было скрывать. Не Горстон это сотворил — он лишь воспользовался ситуацией. Его поддержала церковь, священники заявили, что место женщины — дома, она должна рожать детей, то есть религия тоже одобрила. 

Карл внимательно слушал, пытался понять, лицо у него было серьезное, он сосредоточенно хмурился. 

— Но ведь запрет на работу для замужних женщин во время экономической рецессии — это далеко не то же самое, что творится у вас сейчас? 

Сару охватило отчаяние. Неужели он все-таки слеп? Неужели, как и у остальных мужчин, у Карла одни ценности и критерии для себя и совсем другие для женщин? Она посмотрела на него в упор и тихо спросила: 

— Разве? 

Он сообразил, что дал маху, и принялся торопливо оправдываться: 

— Я не в том смысле... Как это все привело к нынешнему положению вещей? 

— Очень просто. Экономику не удавалось выправить без работающих женщин. И чтобы по-прежнему делать вид, будто важны только мужчины, женщин стали допускать только к низкоквалифицированному труду. Подсчитали процент работающих женщин, необходимый для поддержания стабильности, и этих женщин извлекали из остального населения. Прочим полагалось выходить замуж. 

— Но почему просто не позволить тем женщинам, которые хотят работать, работать? — Тут до него дошло, какое слово использовала Сара. — Что значит «извлекали»? 

Сара закрыла глаза. Она обещала ответить на вопросы и свое обещание намеревалась сдержать. Но, рассказывая об этом, не могла заставить себя смотреть на Карла. 

— Когда девочке исполняется десять лет... 

Она умолкла под натиском воспоминаний, вдруг вырвавшихся из-под спуда. Детство, особая школа, муштра, навязанная безликость, распад личности, учебники, учителя, катехизис. Господи, господи, господи, катехизис! «Повтори, Хиллард! Повтори, Хиллард! Еще раз, Хиллард!» Сара отшатнулась от этих воспоминаний, открыла глаза, чтобы убедиться, что она по-прежнему сидит у реки, под открытым небом. 

— Не надо.