Эмилия Кабакова — Forbes: «Устраивать демонстрации легко. Что это меняет? — Ничего»
В Венеции идет подготовленная Эмилией Кабаковой выставка «Венецианский дневник». Разделенный на две части, один в садах биеннале, второй в районе Санта-Кроче в здании университета IUAV, проект связывает две части и две роли города: Венецию — Мекку современного искусства, в которую она превращается каждые два года вместе с биеннале, и Венецию — город, в котором, согласно официальным подсчетам, осталось менее 50 000 жителей.
В двух пространствах расположились 38 застекленных стеллажей, в которых разложены объекты — подписи рассказывают их истории. Все это художнице принесли сами венецианцы. Экспозиция разбита на 11 разделов. Задача выставки — рассказать посетителям биеннале о тех, без кого Венеция стала бы городом-призраком. Эта выставка продолжает проект, который Илья и Эмилия Кабаковы делали в Генте в 1993 году: тогда по идее бельгийского куратора Яна Хута художники создали инсталляцию из объектов, которые им принесли местные жители.
Эмилия Кабакова, жена и соавтор Ильи Кабакова, по образованию пианистка и специалист по испанской литературе. Родилась в Днепропетровске, в 1973 году эмигрировала из СССР в Израиль, в 1975-м переехала в США. С 1989 года работала совместно с Ильей Кабаковым. Художник умер в 2023 году.
Forbes Woman поговорил с Эмилией Кабаковой о ее новом выставочном проекте, о дружбе с другими художниками, о том, как она намерена распорядиться своим художественным наследием и о ее позиции по поводу участия России в биеннале и связанных с этим протестов (в день открытия у павильона России прошла совместная акция протеста групп Femen и Pussy Riot (последняя признана экстремистской и запрещена на территории России), а позже было отменено выступление режиссера Александра Сокурова на проходящей в рамках биеннале конференции «Инакомыслие и мир»).
— После смерти Ильи вы выставляетесь как художник Эмилия Кабакова?
— Нет. Я выставляюсь как Илья и Эмилия Кабаковы. У нас был симбиоз. Мы практически 35 лет не расставались, работали и жили вместе. Всегда, когда нас спрашивали: «Как вы работаете вместе?» — Илья отвечал: «Мы не работаем вместе, мы — один человек».
Илья хорошо знал меня с детства. Его отец — брат моей бабушки. Он как-то сказал мне, что не мог подойти, не мог сказать, влюблен — так боялся. Для него я была принцесса. Я и вела себя так. Он знал: если что-то не так скажет, могу выскочить из машины и хлопнуть дверцей. Это я ему и проделала. Могу повернуться и уйти. А если я ухожу, то не возвращаюсь. В общем, он всегда боялся, что я уйду. Говорил: «Первые наши десять лет я так боялся, что ты скажешь: «Надоела мне вся эта грязь, весь этот твой мусор, я пошла». Повернешься и уйдешь».
В самом начале было, конечно, тяжело. Я из другого мира. Я уже была в искусстве, работала куратором частной коллекции, когда приехал Илья. У меня был контракт, который пришлось нарушить.
Отношения между нами были очень-очень близкие. Илья был прав, когда говорил, что мы как один человек, но при этом разные люди. Его интересовала история искусств, и эти отсылки есть во всех работах. Его интересовало, что если в будущее возьмут не всех, то как в это будущее попасть («В будущее возьмут не всех» — программный текст, инсталляция и выставочный проект Ильи и Эмилии Кабаковых. — Forbes Woman).
У нас было сильное чувство уважения друг к другу. Например, я не рисую. Хотя умею. У меня диплом чертежника-копировщика, но не потому, что я хотела быть чертежником-копировщиком, а потому, что в школе мне дали эту профессию. Илья ставил меня как стаффаж (элемент композиции. — Forbes Woman) перед картиной: «Постой, говорит, — сейчас я вижу твоими глазами» — и он исправлял. Я могла сказать: «Вижу, что три части картины не работают вместе». Я уходила. Он работал. Потом приходила и говорила: «Сейчас я вижу картину целиком».
Мы с Ильей хорошо совпали. Он был мне интересен как человек. Чем больше мы жили, тем интереснее нам было разговаривать. Мы 24 часа напролет были вместе: ночью просыпаешься, а муж лежит рядом и читает стихи Мандельштама вслух, по памяти. «А ты помнишь, — говорит, — вот это стихотворение?» — «Да, помню». «Сейчас я тебе его прочитаю». Значит, спать ты уже не можешь, ты слушаешь стихи.
Он безумно боялся реальности и жизни. Его спасало то, что я могу работать в реальности и я могу работать на высшем уровне. Для него было важно, что он может со мной разговаривать, но одновременно я могу вести все дела. Ему не нужно думать, как ему пойти купить колбасу и что в холодильнике ничего нет. Или как разговаривать с дилером, или с искусствоведом. Он любил разговаривать с людьми, но знал только немецкий и русский. Я ему синхронно переводила.
Мы делали по 45 выставок в год. Никто из современных художников столько не делал. Не думайте, что это легко. Это надо было организовать, договориться с кураторами, с директорами музеев, с людьми, которые там работают. Это все делала я одна, у меня не было ассистентов. Все эти годы я все делала сама. Когда меня спрашивали, в чем моя работа, я обычно отвечала: «Я делаю все. И не рисую картины. Единственное, что я рисую — это линия, вот эта голубая линия. Потому что Илья никому не доверяет сделать это так плохо, как это делаю я».
— Вы много раз участвовали в Венецианской биеннале, а в 1993 году Илья Кабаков делал проект «Красный павильон» в павильоне СНГ. Как вы оцениваете российский павильон на этой выставке сегодня?
— В 1993 году глава павильона лег в больницу с инфарктом. Я никому не сказала, что мы делаем. Я сказала, что нам сначала надо привести все в порядок. Окна павильона были забиты досками, ключи пропали, надо было ломать замок. Внутри была катастрофа. Вы знаете, мы поставили леса, как будто ремонт идет. Идея была, что СССР прячется на заднем дворе, но он вернется.
Мы были номинированы на «Золотого льва», и куратор Каспер Кениг сказал жюри: «За что вы им дадите «Золотого льва»? Это все passé, это прошло уже, этого больше никогда не будет». Когда случился 2022 год, я позвонила Кенигу — он еще был жив (Каспер Кениг умер в августе 2024-го. — Forbes Woman) — и спросила: «Каспер, вот ты утащил у нас «Золотого льва», сказав, что этого не будет. Как ты теперь себя чувствуешь?». И он ответил: «Ты была права».
По поводу происходящего в Русском павильоне сейчас у меня есть позиция. На меня даже напала какая-то сумасшедшая из русских эмигрантов. Я думала, что настоящая сумасшедшая, потому что она набросилась с криками, воплями и ощутимо толкнула меня. Первый раз в павильоне на биеннале, второй раз бросилась на улице.
Моя позиция по поводу любой войны: ни в каком случае не должна начинаться война. Предотвратить ее можно только одним способом, когда люди знают друг друга. И начинать это надо с детства. 20 лет я тащу «Корабль толерантности» (созданный Ильей и Эмилией Кабаковыми художественный проект, в рамках которого в разных городах мира создаются произведения паблик-арта. — Forbes Woman) по всем странам. Мы первыми с 1957 года привезли американских детей на Кубу, чтобы дети познакомились. Они и сегодня дружат, 20 лет спустя. На Кубе ко мне все подходили и говорили: «Почему нас американцы не любят? Мы больше американцы, чем американцы».
Когда люди знакомятся, когда они завязывают связи, войны не происходят, потому что они перестают бояться [друг друга]. Недоверие — это атеистическое чувство боязни другого. Страх разгоняется СМИ, истерическими криками, воплями — это все люди делают для себя. Они зарабатывают на этом и паблисити, и деньги.
Прыгать по улицам и устраивать демонстрации — легко. Но что это меняет? Ничего. На самом деле ничего. На мой взгляд, гораздо важнее прыжков и скачков вести переговоры за кулисами и пленных и политзаключенных освободить или обменять. Чтобы добиться чего-то, надо работать спокойно, тихо и безукоризненно.
У меня папа отсидел семь лет. У меня дедушка десять лет провел на Колыме. Я знаю, что это такое. Я своего папу выменяла. Когда я уехала в 1973 году, я сумела поставить своего папу в список, чтобы его обменяли на зерно (в 1973-м году СССР закупил около 10 млн т американского зерна по заниженным ценам. — Forbes Woman). Тогда так выменяли 100 человек. Я знаю, как это работает.
Я считаю, что надо было открыть павильон России. Другое дело, что проект — отвратительный. Я вошла и вышла, потому что это кошмар какой-то. Но это создает прецедент разговора. Эта биеннале должна была быть, по замыслу ее куратора Койо Куо (умерла в мае 2025 года. — Forbes Woman), о диалоге, об искусстве и отношениях между людьми. Во всяком случае, я так понимаю, потому что я прочла все, что написала куратор. Получилось все наоборот. Очень жалко. Все художники ходят, обсуждают и все недовольны.
— Открытого диалога не получилось. Дискуссию с Александром Сокуровым отменили за несколько часов до начала без объяснения причин.
— Президент биеннале лично пригласил меня на все три дискуссии. Я сказала, что я пойду на все, кроме Сокурова. Честно говоря, я видела его «Русский ковчег», фильм мне не понравился — очень постановочно, очень искусственно. Я другой человек, не люблю театр, например. Ну что я могу поделать. Но в любом случае дискуссия была бы очень полезна для зрителей. Любая такая дискуссия — хорошая идея. Из-за этих диких воплей ее отменили. И что? Что они добились? Что люди не смогли поговорить, а другие не смогли послушать и поучаствовать. Это все неправильно.
— Сегодня, оглядываясь назад, как вы, эмигранты из Советского Союза, вошли в круг ведущих художников современности? Как вы научились выстраивать отношения? Разговаривать с ними?
— Это произошло само собой. Илья — гениальный художник, он на много голов выше всех остальных. Его работы очень многогранны. Когда ты входишь в его инсталляцию, думаешь: «И что?». Но когда ты там оказываешься, тебя затягивает. И с его картинами происходит то же самое: вдруг начинаешь видеть слои, отсылки к разным произведениям, к истории искусств, к обыденности, к разным персонажам.
Мы не стремились специально кому-то понравиться. Например, на биеннале в Лионе в 1993 году привезли картину Малевича. Маленькую, всю засиженную мухами. А с ней приехали 11 человек. И вот два куратора мучались: как же ее повесить. У Малевича не написано, где верх, где низ. А эти 11 женщин из России не позволяют ничего сделать, потому что сами не знают, где верх, где низ. Тогда я говорю куратору: «Вы должны им дать какие-то деньги?». «Да, каждому по $200». «Дайте деньги сейчас и дайте машину». Я с ними поехала в магазин, увезла их. Они всего накупили, вернулись счастливые, а за это время повесили картину Малевича. «А как вы определили, где верх, где низ?» Я говорю: «Слушайте, пока вас не было, позвонил Малевич и сказал: «Вешайте, как хотите. Мне все равно». Я была с камерой, снимала художников. Один из них подошел ко мне и спрашивает: « А че ты меня снимаешь?». Отвечаю: потому что вы все — персонажи. Он говорит: «Единственный персонаж тут — это ты». На открытии этот художник принес мне букет роз. Я удивилась: «За что мне розы?». Он ответил: «Ты нас спасла с Малевичем». В общем, так я познакомилась с Кшиштофом Водичко, и он стал нашим ближайшим другом.
C Дональдом Джаддом мы познакомились, когда делали выставку «Жизнь мух» в Кельне. Его подруга Марианна Штокебранд была директором Музея прикладного искусства в Кельне. И Джадд пришел на открытие. Потом он захотел познакомиться с нами поближе. Я ему понравилась. А мне с ним было очень интересно разговаривать. Его привлекала русская литература и 1920-е годы. У него в Техасе, в [городе] Марфе была невероятная библиотека. Многогранный человек и при этом типичный техасец. Марианна замечательная, очень порядочная и профессиональная, мы по сей день с ней дружим.
Мы ездили к Джадду в Марфу. Подарили ему инсталляцию, а он нам — огромный железный ящик (минималистичные металлические конструкции, в том числе в форме ящиков, — знаковый элемент инсталляций Дональда Джадда. — Forbes Woman). Отдыхали вместе. Как-то мы с семьей спали в домике, Джадд в другом домике с Марианной. Его ассистент и дочка спали снаружи. И вдруг появились какие-то люди. Как выяснилось позже, нелегальные мигранты из Мексики перешли границу. Джадд бежит за ружьем. Я бегу за камерой. Илья не знает, что делать, бежать прятаться или бежать помогать Джадду. В этот момент садятся вертолеты пограничников. Пыль, мигранты бегут, Джадд бежит прятать свое ружье. Я делаю панорамную съемку.
Или Джадд везет нас куда-то по горной дороге. Я говорю: «Останови, Дон». Я выхожу, иду по дороге. Мне плохо, я боюсь высоты. «Не бойся, я очень аккуратно, я каждый день здесь езжу», — уговаривает меня Джадд. Приехали. Обратно едем по нормальной дороге. «А почему мы туда так ехали?» — «А потому что ты сказала, что боишься высоты».
Или я прихожу к нему, стучу в дверь, он долго не открывает. Оказывается, третий день пьет водку с утра до вечера. Я спрашиваю: «Так, что происходит? Ты заболел? Немедленно звони врачу или я звоню Марианне и вызываю ее сюда». «Russian lady, don’scream at me» («Русская леди, не кричи на меня». — Forbes Woman). Я говорю: «Я буду не только кричать, я тебя сейчас убью, если не пойдешь к врачу». Он пошел к врачу. Оказалось, рак последней степени.
Мы были в госпитале, когда Джадд умирал. Стояли у его кровати, когда он сделал предложение Марианне, с которой они были вместе много лет. Мы с Марианной вышли в коридор. Я говорю: «Мариана, согласись». «Я не могу, — говорит, — тогда он поймет, что умирает». Я говорю: «Но ты остаешься без прав». Речь не о деньгах. Он и так все оставил ей и детям. Но она лишалась права жить в Америке. Она ответила: «Нет, я не могу этого сделать».
А ящик, что нам подарил Дональд, надо было сразу забрать. Но Джадд мне сказал, что ящик должен сначала проржаветь. В общем, ящик мы не увезли. А на следующий день после смерти Джадда его жена и сын в 09:00 подали в суд. Я решила не связываться из-за этого ящика, хотя Марианна подтверждала, что он наш. Ну что я буду делать с этим ящиком? Продавать? Отдам в музей? Не дома же его держать, он огромный. В общем, бросила.
Вот художника Карла Андре я не совсем понимала. Он маленький, и когда читал лекцию, бормотал очень быстро. В своем рабочем комбинезончике бегал по мастерской как какой-то гномик.
Джеймс Таррелл — очень интересный художник. Все, что он создает, — свет. Но когда начал рассказывать, я неожиданно поняла, что он объясняет нам картину. Он не объясняет свет, он объясняет свою картину.
Еще один наш друг — Джозеф Кошут. Незадолго до смерти Ильи я сказала ему: «Джозеф, мы должны сделать вместе еще одну выставку». Он спросил: «Почему?» — «Потому что у меня кончились истории про тебя». На что он ответил: «Это я уже слыхал».
— Как вам пришла идея «Венецианского дневника»?
— Из всех художников, которые приезжают на эту биеннале в Венецию, ни один не может сделать работу без участия венецианцев. Повесить картины, построить инсталляцию — ты не можешь этого сделать лично. Во всех бытовых мелочах ты зависишь от людей. Это фантастическая биеннале, но организация всегда катастрофическая. С этим нужно считаться. Если ты не работаешь с людьми персонально, не обращаешь на них внимания, то ты получаешь то, что ты заслужил. Они не любят биеннале, не любят туристов — те нарушают их нормальную жизнь. И почему никто никогда о них не говорит? За 130 лет биеннале их никогда не приглашали участвовать. Моя идея была не делать о них проект, а сделать проект с ними.
Я слышу от местных, что они жертвы туризма, жертвы биеннале и кинофестиваля. Они открыто это говорят. Как сделать так, чтобы на них обратили внимание? Чтобы стало понятно, что мы зависим от них, что они участники, а не жертвы. И чтобы они поняли, что они не жертвы. Это проект для них тоже.
Когда я приехала, то начала искать пространство, но никак не могла найти. Мне предлагали какие-то фантастические дворцы. Но я не хотела делать проект во дворце, потому что получалось опять, что речь о каких-то знаменитостях, перед которыми раскатывают красную дорожку. Я хотела сделать проект про людей, про которых никто не говорит, но без которых мы жить не можем. Даже когда мы у себя дома. Ведь чтобы починить свет, надо вызывать электрика.
Два или три раза я отменяла проект, потому что понимала, что он довольно дорогой и деньги собрать тяжело. И я никак не могла найти место. О людях я не беспокоилась. Я понимала, что они должны доверять, чтобы предоставить истории и объекты. У меня здесь много знакомых среди людей, с которыми мы работали. И потом я довольно легко схожусь с людьми.
А потом позвонили два куратора и сказали, что они могут достать деньги. Я сказала, что деньги я и сама могу достать. Что я в конце концов сделала? Продала картину и вложила эти деньги. Но мне нужно было пространство, которое я хочу. Музей, но не музей. Дворец, но не дворец. И вот получила здание университета, палаццо Ка’Трон, которое изначально было основным пространством [выставки]. Потом биеннале услышала об этом проекте. Муниципалитет сказал, что готов участвовать. Так мы получили полпавильона Венеции, и они оплатили часть проекта на биеннале.
— Как вы собирали материал для проекта?
— Кураторы открыли open call. Было больше 1000 респондентов. Я несколько раз приезжала со своей внучкой Орлианой Мораг, она директор фонда Кабаковых. Мы встречались с венецианцами, и они приносили эти объекты. Каждый персонально хотел подойти и рассказать историю. Как вы понимаете, за четыре-пять часов невозможно выслушать 300–400 человек.
Все мужчины в возрасте начинали мне жаловаться, что у Венеции нет будущего, что детей нет. А женщины этого же возраста об этом не говорят. Потом до меня дошло, мужчины не воспитывают маленьких детей. А бабушки с маленькими детьми знают, что у них есть будущее: пеленки надо поменять и покормить, пойти в садик или отвести в школу. Я езжу на вапоретто несколько раз в день. Почему-то мам я мало вижу, но я вижу бабушек. И я вижу, как эти дети привязаны к бабушкам. Вот сидит маленький ребенок в коляске, каждый раз тянет бабушку за уши к себе и целует ее в нос. И так всю дорогу, пока мы едем.
В общем, венецианцы пришли, все рассказывали истории, принесли подарки, я уехала с чемоданом шоколада, стихов, писем, книг. Так у нас на выставке оказалось 800 объектов от 800 человек. Например, 20 пар сапог. Мы выбрали по историям. Есть туфли, которые носили гондольеры. Моя внучка переводила все тексты с итальянского на английский. Так получилось 24 шкафа в Ка’Трон и десять в павильоне Венеции. Темы такие, например: «Мечты Венеции», «Воспоминания о детстве», «Шкаф детей-аутистов».
На Facebook (принадлежит Meta, которая признана в России экстремистской и запрещена. — Forbes Woman) меня нашла женщина, Рада Ландар. Она написала о своем сыне Никите Ландаре. Он аутист. Они хотели привезти его в Венецию, а он не доехал, ему стало плохо где-то во Флоренции, пришлось ехать обратно. С тех пор он не может выйти из дома, потому что боится людей, боится шума машин. Сейчас ему 24 года. Она прислала мне фотографии его картин. Меня поразил талант этого мальчика. Это воплощение Явленского, без обучения. Что-то невероятное. Меня поразила преданность этой матери своему ребенку. Сейчас она заболела и испугалась, что умрет. А что же будет с ним? Я предложила: «Расскажите ему про Венецию». Когда он рисует, то с ним можно разговаривать, он слушает, воспринимает то, что ты ему говоришь. Но когда не рисует, бьется головой об стену. Он нарисовал картины про Венецию. А я уговорила Bloomberg Press, чтобы они напечатали книжку с рисунками Никиты Ландара и рассказом его матери об этом мальчике. И уже несколько стран хотят сделать его выставку.
— Как этот проект перекликается с вашими предыдущими работами?
— 20 лет тому назад мы начали в Египте проект «Корабль толерантности». Там я видела, как девочки становятся женами в 12 лет и больше не выходят на улицу. Они делают вышивки, которые продаются во всех магазинах. Я связалась с женщиной —главой этого кооператива и сказала: «Слушай, а что если сделать подарок от женщин [оазиса] Сивы женщинам Венеции? Они тут тоже вышивают». Подарок доставили за день до открытия. Мало того что они прислали вышивки, они прислали женскую одежду для пустыни. Они не написали рассказ, потому что я побоялась их подставить. Тогда я сама написала маленькую историю без подписи, что вот такая ситуация: это подарок от женщин Сивы, берберок, которые живут в своей семье и не могут выйти на улицу, женщинам Венеции, которые в принципе делают в этой жизни то, что хотят.
И вот еще история. В 1997 году мы делали выставку на биеннале «Мы были в Киото». Там сыпались лепестки вишни. Люди шли, и лепестки оставались у посетителей биеннале в волосах. Все друг другу говорили: «О, ты был в Киото!». Одну девочку из Венеции на выставку привели родители. Ей так понравились лепестки, что она набрала целый мешок и положила их в большую бутылку. И вот эту бутылку принесли нам. Спустя 20 лет вернулись остатки этой инсталляции от маленькой тогда девочки. Сейчас ей года 24. Вчера приходила ее мама, сделала фотографию для дочки, которая живет где-то в другом городе.
На открытии для венецианцев было около тысячи человек. Каждый хотел меня поцеловать, все плакали. Куратор выставки спросил меня: «А почему они все подходят к тебе и когда с тобой разговаривают, плачут?». А тут как раз стоят две девочки, глаза опухшие. Я говорю: «Девочки, можно вас спросить, почему вы плачете?». Одна отвечает: «Потому что вы затронули нашу душу и подняли ее вверх».
— Как фонд Кабаковых работает с вашим наследием?
— У Фонда пока нет работ. Но есть несколько списков. Есть список работ, которые получат дети после моей смерти. Захотят — продадут, не захотят — оставят себе, это их дело. Я, кстати, кажется, единственный человек, с кем дети Ильи не судятся. У нас прекрасные отношения. Они приехали в Венецию, и внуки, и правнуки.
Сейчас я решаю, что из работ отдать в музеи. Илья в завещании дал мне полное право делать, что я хочу. Я могу устанавливать инсталляции, менять их. Вот сейчас я соединяю две маленькие инсталляции в одну. Одна была сделана в 1990-е годы, сейчас потеряла свою актуальность. Другая была сделана позже. Тематика одна, но работы разные. Если сейчас соединить, получится феноменальная инсталляция именно сегодняшнего дня. Я знаю: люди будут там сидеть и плакать и не захотят выходить. Я ее установлю в июне в поле.
Архив, думаю, я продам в какой-то музей. То есть кто-то купит и подарит его музею. В частные руки не отдам ни при каких условиях. У нас колоссальнейший архив, потому что ни Илья, ни я никогда ничего не выбрасывали. Начиная с 1989 года ни одна бумажка не была выброшена, касается ли это счетов, продаж или маленьких записок. У нас есть папки всех инсталляций, от первой маленькой почеркушки и записки [о том], что он думает, что он будет делать, до последней фотографии и текста. И все оригинальные рисунки тоже там. После 2014 года Илья не мог ездить, я сама делала все. Он спрашивал, что же я буду делать. Я ответила: «Рисуй. Приведи в порядок архивы». И вот когда я возвращалась домой, в архиве стояли папки с рисунками начиная с 1952 года. Я и не знала, что у нас есть эти рисунки.
Картины, которые я считаю очень важными или суперхорошими, там есть несколько просто шедевров, после смерти Ильи я отдала в Центр Помпиду в Париже. Добавила в инсталляцию музыку Альбиони. Получилось изумительно. Сейчас я делаю три инсталляции из других картин. Всего 167 картин, которые я хочу подарить музеям.
Хочу найти страну, может быть, с Канадой договорюсь, которая построит пространства для «Белой капеллы» и «Темной капеллы». Это две инсталляции, там и картины потрясающие, и сами инсталляции по смыслу.
— Как вы выбираете музеи, кому подарите работы?
— Это те музеи, с которыми мы уже работали, где что-то уже есть. Например, в музее города Эйндховена большая коллекция. Сейчас буду с ними разговаривать. Я выиграла конкурс городской скульптуры в Эйндховене. У нас есть восемь рисунков, восемь проектов скульптур, которые мы прежде не делали. По этим рисункам создали прототипы. И выиграли конкурс. В июле буду устанавливать.
Сейчас ко мне приехала куратор из Германии. Она говорит: «У нас нет денег». А я говорю: «Я у вас не просила деньги. Я вас просила установить работу, чтобы я поставила, вы зафиксировали, как это делается, записали видео, и это ваша будет инсталляция».
В Эрмитаж мы подарили несколько работ, в «ГЭС-2» я подарила и продала картины. И Третьяковке подарила — у них вообще ничего не было. Правда, сейчас из залов вынесли все кабаковское. Получается, опять ничего нет. «Ящик с мусором» (работа Ильи Кабакова 1981 года. — Forbes Woman) убрали. Но мастерскую на Сретенском бульваре привели в порядок. Пока она закрыта. Все рисунки, что там нашли, я разрешила оставить в музее.
В моем понимании правительства и правители меняются, а музеи остаются. Работы кладут в запасники. Так произошло с авангардистами. Они пролежали в запасниках, потом все выставили. Сейчас, наверное, опять уберут в хранение.
Директора Эрмитажа Михаила Пиотровского, насколько мне известно, с момента, когда все это началось, уже пытались убрать несколько раз. И что бы о нем ни говорили, музей сохранен. Этот человек хранит музей. Оттуда ничего не украдено, не то что в других музеях — поверьте, я хорошо знаю, о чем говорю. И люди, которые работают в Эрмитаже, эти молодые девочки и мальчики, очень преданные. Наша инсталляция «Памятник исчезнувшей цивилизации» долго простояла. Пиотровский ее не снимал, а она опасная. Там люди писали записки. Были записки в открытой книге и записки, которые бросали в ящик. В ящик бросали такие: «Спасите нас, помогите нам, мы попали в яму. Мы думали, что у нас будущее, а нас, оказалось, вернули в прошлое». Страшная вещь. А в открытую книгу писали: «Убрать их надо, предатели Родины. Продались за доллары, напротив храма такую… поставили» и так далее. Вот вам две ментальности в каждом человеке, особенно в советском человеке, с пережитками Советского Союза, — публичная и закрытая.