К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

«Мне не плохо! Мне так всегда!»: как живут люди в постоянной депрессии

Фото  Justin Paget / Getty Images
Фото Justin Paget / Getty Images
«Что бы я ни делала, сколько бы мне ни исполнялось лет, за мной всегда следовала тень моего брата», — рассказывает героиня нового романа Ирины Лейк. Эта тень преследует ее с самого детства, не позволяет ей вздохнуть полной грудью и быть счастливой и всегда оказывается сильнее. Роман «Двойная тень» — психологический триллер, где автофикшен превращается в запутанную историю с неожиданными поворотами. С разрешения издательства «КоЛибри Fiction» и сервиса «Яндекс Книги» Forbes Woman публикует отрывок

Я никогда не нанимала домработниц. Мама считала это слабостью, позволительной только самым скверным хозяйкам. Женщина, даже не самая успешная, была обязана содержать свой дом в безупречной чистоте. Когда я была маленькой, то должна была протирать пыль во всей квартире два раза в день, когда стала большой, не могла пропустить уборку квартиры, даже если только что прилетела с конгресса на другой стороне мира и не спала двое суток. В моей квартире невозможно было найти ни одной пылинки, каждой вещи полагалось свое место, у меня был миллион тряпок, губок и салфеток, я драила изнутри барабан стиральной машины и ежедневно прочищала все фильтры в посудомойке, я не могла заснуть, если в раковине оставалась хотя бы одна немытая чашка, если я мыла пол, то мыла и потолок. Митя сказал, что я чокнутая. В мировой науке и истории не было зафиксировано ни одного случая убийства человека крошками, забытыми на скатерти, добавил он. Я ничего не ответила и купила настольный пылесос. Уборка была для меня еще одним способом держать все под контролем и попыткой удержать холодную пустоту пусть на небольшом, но все-таки расстоянии. Я не хотела разочаровывать Митю, не хотела, чтобы он сдерживал мой фанатизм, так что вытаскивала тряпки и батарею моющих и дезинфицирующих средств, только когда его не было дома. Я протирала пыль за шкафами, натирала невидимое миру пространство за вытяжкой, вычесывала ковры и пылесосила каждый уголок под диванными подушками. Ванную я обрабатывала несколькими средствами от гипотетической плесени, драила швы между плиткой зубными щетками для брекет-системы и промывала аэратором, а потом гладила шторку утюгом с двух сторон. 

Ирина Лейк «Двойная тень»

Именно в ванной под потолком, за решеткой дверки вентиляции, я нашла тайник — небольшую коробку чуть меньше обувной. Сначала я подумала, что ее оставили прежние жильцы, но оказалось, это был Митя. Мне стало холодно, а потом резко бросило в жар. Удивительно, но первой моей мыслью было: «А что я скажу маме?» Она предупреждала, что Митя мне не подходит, да я и сама знала, что мой мир с мужчиной долго не продержится, потому что я непременно что-нибудь сделаю не так. Мне не хотелось, чтобы мама оказалась права, но тень у меня над головой расправила черные кожистые крылья и шевельнулась. Я открыла коробку, думая, он что-то от меня скрывает, прячет от меня постыдные секреты и тайны. Но Митя прятал всего-навсего свои слабости. В коробке лежали какие-то бумажные фотографии, еще студенческие, на них была их институтская группа, и, наверное, Митя был влюблен в какую-нибудь красотку со снимков. Был еще старый ключ, но не от квартиры, а поменьше — может, от почтового ящика или от навесного замка, — наверное, он оставил его на память. Я не стала ломать себе голову. Под фотографиями лежала маленькая плюшевая игрушка — жираф, и это меня растрогало. Была еще компьютерная флешка и то, от чего мне стало нехорошо — пакетик конфет «Пчелка», которые я называла химическими и резиновыми и запрещала Мите их есть. Я почувствовала себя монстром, от которого приходится прятать вещи, аккуратно сложила все сокровища обратно в коробку и закрыла дверку вентиляции. Я узнала его секрет и почему-то почувствовала себя увереннее: да, это была наивная и почти детская тайна, и, в конце концов, Митя имел право оставить себе кусочек собственной территории. Но эта коробка как будто дала мне разрешение и на мои секреты. После этого случая я позволила себе превратиться в Риту. 

Время шло, в клинике все было просто отлично, защита моей докторской диссертации прошла блистательно, и никто даже не заметил, что я волнуюсь и что четвертинку пришлось увеличить вдвое. Я одна знала, что мне в эти месяцы потребовались сразу все силы, все мои группы и превращения. Мите тем временем должны были предложить место коммерческого директора одной из клиник центра. Я делала для этого все, убеждая руководство, что он идеальный кандидат. Как много врачей имеют еще и дополнительное экономическое образование? Кто из претендентов может похвастаться таким же профессионализмом, обаянием, порядочностью и компетентностью во всех вопросах? С кем можно быть уверенным в безукоризненном и четком исполнении всех тонкостей должностных обязанностей? Вот то-то, Юрий Сергеевич, я рада, что вы меня понимаете. Главный врач соглашался и кивал, все остальные не смели мне перечить. Однако из-за всей этой канители с Митей я нервничала все сильнее и, наверное, в какой-то момент потеряла бдительность. 

Встреча группы анонимных алкоголиков затянулась, у Павлика был день рождения, он принес торт и безалкогольное шампанское, все шутили, смеялись, Даша веселилась вместе со всеми, чувствовала себя свободной, любимой и сильной и совсем забыла про время. Она спохватилась, когда было уже почти одиннадцать, за окнами на город свалилась кромешная темнота, и она поняла, что припарковаться у дома теперь наверняка не получится. На дальней парковке машины ставили только безответственные квартиросъемщики и несведущие приезжие. Даша заволновалась, быстро схватила пальто, еще раз пожелала имениннику всего наилучшего и выскочила на улицу. 

— Привет! — сказал кто-то и шагнул ей навстречу из темноты. 

Я остолбенела и онемела в одну секунду. 

— Ты ничего не хочешь мне объяснить? — спросил Митя. 

Я не хотела. У меня не было ни слов, ни идей, ни объяснений. Я стояла перед ним на высоких Дашиных каблуках и пока даже не очень чувствовала себя Кирой. Может, поэтому я выдохнула и сказала ему: 

— Я раньше пила. 

— И воровала? — спросил он, и я поняла, что партия проиграна. В два неправильных хода. Это был цугцванг. Без вариантов. 

— И воровала, — повторила я за Митей. 

— Это ты Платону Моисеевичу будешь рассказывать, — сказал он. — Врунья из тебя такая же, как пьющая воровка. Я не знаю более приличного человека, чем ты. Поехали домой, Кира. Попьем чаю, и ты мне все расскажешь. 

Я пошла за ним. За мной потащилась тень. Я знала, что я ничтожество, но я не могла потерять его доверие, не имела права его разочаровывать. 

— Тебе надо к психологу, — сказал Митя, когда меня выслушал. — Тебе нужна помощь. 

Я честно рассказала ему про всех: про Дашу, Сашу, Глашу, Таню и остальных, про группы, про то, как они мне помогали и как мои истории сразу становились настоящими и давали мне внимание, признание, понимание — именно это мне и было нужно, а вовсе не психолог. Меня разозлило, что он этого не понял. 

 

— Мне не нужен никакой психолог, — постаралась я сказать максимально спокойно и убедительно. — Мне помогают группы. Это тоже терапия. 

— Это не терапия, — покачал головой Митя, — это уже смахивает на синдром патологического лжеца. Когда человеку настолько невмоготу в его собственной реальности, что он начинает придумывать параллельные и сам в них верит. 

— С каких это пор ты записался в психологи? — огрызнулась я. 

— Хожу в тайную группу. Анонимные психиатры, — пошутил он, но глаза у него остались серьезными и очень внимательными. Мне не нравилось, как он на меня смотрит. Мне вообще ужасно не нравился этот вечер. — Тебе надо к специалисту, — противно и назойливо повторил он, а где-то сбоку от меня загудела надвигающаяся пустота, готовая распахнуть для меня свою бездну, в которую я могла бы провалиться. — У тебя депрессия, Кира. 

— У меня нет никакой депрессии. Я прохожу тесты, я сама врач. У меня нет никаких симптомов. 

— Есть. У тебя есть все симптомы. У тебя депрессия. Эссенциальная депрессия, неосознанное переживание потери. Ты сама прекрасно об этом знаешь, ты слишком умная, Кира. И ты можешь и дальше продолжать мучить себя и выезжать на внутренних резервах, но надолго ли их хватит? Может, пора уже об этом задуматься? 

И тут я взорвалась. 

— Мы договорились доверять, а не проверять, не наблюдать и не собирать друг на друга анамнез! Мы не договаривались следить и подозревать! — закричала я. 

— Я стал за тобой следить не потому, что в чем-то тебя подозревал, а потому, что я за тебя беспокоился, — ответил он ровно, как будто и в самом деле говорил с тревожным пациентом. — Я видел, что тебе плохо. И я за тебя испугался, я не знал, где ты пропадаешь каждый вечер, я даже искал тебя там, на кладбище. Я чуть не потерялся, там жутко, но я туда пошел, потому что, повторяю, я за тебя беспокоюсь. Потому что я тебя люблю. Ты — моя семья, Кира, и я не хочу, чтобы тебе было плохо. 

 

— Мне не плохо! Мне так всегда! 

— Потому что это эссенциальная депрессия. Она с тобой всю жизнь. И тебе нужна помощь.