К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Как Беатриса Сандомирская сделала памятник Робеспьеру и меняла советскую скульптуру

Выставка Беатрисы Сандомирской (Фото DR)
Выставка Беатрисы Сандомирской (Фото DR)
До 21 июня в ГМИИ им. Пушкина идет ретроспектива Беатрисы Сандомирской — советского скульптора, которая называла своими учителями Коненкова и Малевича, создала и смогла сохранить свой особенный, авторский стиль. Куратор выставки Алла Есипович-Рогинская рассказала Forbes Woman, чем работы Беатрисы Сандомирской интересны сегодня

Беатриса Сандомирская родилась в Одессе в 1894 году. В возрасте 24 лет стала автором памятника Робеспьеру в Москве — одного из первых, установленных большевиками. Позже организовывала Государственные свободные художественные мастерские (ГСХМ) в Оренбурге и Туркестане. Сандомирская называла себя кубофутуристом, но затем пришла к реализму и уничтожила некоторые из прежних работ. Она экспериментировала с различными материалами — от бетона до керамики, но особенно любила дерево. Скульптор умерла в 1974 году.

Выставку Беатрисы Сандомирской в ГМИИ им. Пушкина курирует коллекционер советской скульптуры первой трети XX века Алла Есипович-Рогинская. Она рассказала Forbes Woman о том, как открывала для себя и исследовала творчество Беатрисы Сандомирской.

Куратор выставки Алла Есипович-Рогинская (Фото DR)

— Как вы узнали о скульпторе Беатрисе Сандомирской?

— В 2017 году я пришла в Пушкинский музей на выставку «Лицом к будущему. Искусство Европы 1945–1968», где в центре Белого зала стояла работа Беатрисы Сандомирской «Майданек» 1944 года. Она произвела на меня ошеломляющее впечатление, настолько была ни на что не похожей. Тогда я еще не занималась скульптурой. Тогда я делала выставку в Русском музее «Круг Петрова-Водкина», увлекалась Петровым-Водкиным, советским фарфором и потихонечку подходила к советской скульптуре XX века. Я и представить себе не могла, что через девять лет буду делать выставку Сандомирской в Пушкинском музее. Вот так произошла моя первая встреча с Сандомирской. Дальше я училась, набиралась опыта.

Сандомирская незаслуженно недооценена.  Она ни на кого не похожа. У нее своя собственная, яркая версия модернизма. Поэтому как только я занялась советской скульптурой, стало ясно: Беатриса Сандомирская «обречена» на выставку.

— Имя Беатрисы Сандомирской широкой публике не известно, но работы собраны из нескольких музеев. То есть это означает, что было признание, а потом забвение?

— Нам удалось привезти две работы из Армении, а вообще там их шесть. Я съездила в Ереван, и мне очень доброжелательно показали все шесть работ в музее. Там, например, хранится «Косец», уникальная вещь, где видно влияние крестьянского цикла Малевича. Сандомирская называла его своим учителем, и в этой скульптуре видно — она прямая продолжательница традиций Малевича.

 

Поскольку поле персонажей художницы очень разнообразно, ее работы постоянно внедряли в разные сборные выставки. Например, «Октябренка» брали на выставки на тему детства или на какие-нибудь юбилейные выставки.

Персональная выставка у Беатрисы Сандомирской была только одна, в 1966 году на Кузнецком Мосту в зале Московского союза художников. Она долго просила эту выставку, писала во все инстанции с 1953 года — то есть после смерти Сталина она поняла, что может просить. И через 13 лет ей сделали персональную выставку, 145 вещей. Это был, конечно, момент ее триумфа, счастья. 

Сандомирская — художник, который никогда себе не изменял. На выставке нет работ, про которые мы могли бы сказать: ну, это вот халтура, это — на потребу, тут она пошла на уступку властям. За все годы творчества единственный компромисс, на который она пошла, — это названия ее работ: «Узбек», «Октябренок», «Обнаженная». Но в том, что касалось пластики, форм, она никогда со своего пути не сходила. У нее были сильные опоры как внутренние, так и внешние. 

Беатриса Сандомирская, «Материнство. Чернозем», 1929. Фото DR

— С кем из скульпторов-современников вы бы сравнили ее по силе высказывания? Этих ее мощных женщин. С Аристидом Майолем, с Фернандо Ботеро?

— Я бы ее с Майолем не стала связывать. Но сравнения на выставке мы сделали: мы внедрили в экспозицию три работы из африканского собрания Сергея Ивановича Щукина, что хранятся в Пушкинском музее. Они выставлены в зале, который мы назвали «Залом шедевров» (это очень условное название).

 

Мы не пошли по пути прямых визуальных совпадений — например,  с Ботеро или с живописью Анри Руссо. Мы не хотели прямого сравнения «в лоб». Мы хотели просто показать работы Беатрисы Сандомирской. Африканское искусство в окружении ее предметов показывает, что это разговор на равных. Работы Сандомирской — мужской портрет и голова в железе, обе 1924 года — на его фоне не умерли, уживаются рядом с мировыми шедеврами.

То есть выставка Беатрисы Сандомирской в Пушкинском музее — это самостоятельный сюжет. Мы показываем художницу не так, как были традиционно представлены ее работы в музеях. Нам важно показать: она — «советский несоветский» скульптор.

— На выставке Беатриса Сандомирская — художник мирового масштаба, который разговаривает со своей эпохой и с ведущими художниками своего времени.

— Это стало очевидно после открытия выставки. До этого было непонятно, что она художница мирового уровня. Да и вообще было непонятно, кто такая Беатриса Сандомирская.

Это и была наша задача: понять, что за художник. Спасибо большое студии экспозиционного дизайна «Чарт», архитекторам Сергею Чобану, Александре Шейнер, научному консультанту Игорю Смекалову, — все задачи мы решали вместе в ежедневном взаимодействии. К выставке мы выпустим каталог. Там опубликованы не только работы, которые находятся на выставке. Это расширенный каталог с большими научными текстами, которые написали Алла Юрьевна Вершинина из Института искусствознания, замдиректора по науке Пушкинского музея Илья Аскольдович Доронченков, главный научный сотрудник Третьяковской галереи Игорь Смекалов.

Мы не стали делать акцент на небольших работах 1950-х годов, которые показались нам необязательными, проходными. Их совсем немного. Художника хочется показывать с самой сильной стороны, что мы и сделали. А с Сандомирской это не сложно.

— Как вы думаете, какая часть ее работ дошла до нашего времени?

— Сандомирская сама говорила о себе, что была кубофутуристом, потом стала примитивистом, а потом пришла к монументальному реализму — и это очень точная формулировка. От футуристического периода до нас дошел один композиционный портрет 1921 года. Он выставлен в первом, приглашающем зале. Кроме крошечного барельефа, это одна вещь на весь зал — все, что осталось от кубофутуристического периода. Сандомирская уничтожила работы этого времени. У нас нет точного представления, в какой момент она сделала это, но это произошло довольно рано. Уже в 1925–1928 годах Сандомирская работала в примитивистском ключе.

 

Работы во втором зале, которые мы приглашаем обойти со всех сторон, — это авангард, крестьянский цикл, оммаж Малевичу. Это то, что зритель не мог видеть прежде по многим причинам. Эти работы созданы в начале 1920-х, после того как художница приняла для себя решение двигаться дальше в сторону монументального реализма. Так возник ее примитивистский корпус работ, в которых ощущаются хтонь, архаика.

Затем Луначарский отправил ее возглавлять учебные художественные мастерские ГСХМ (Государственные свободные художественные мастерские. — Forbes Woman). Оттуда она поехала в Туркестан. Тогда в Туркестане женщины носили чадры, а она, юная девушка, отправилась рассказывать про авангард. Командировки по стране продолжались порядка трех лет. Так в ее творчестве появились образы восточных женщин — с непохожими [на славянок] лицами, с руками вытянутыми, словно прилепленными к туловищу, — как бы возникающих из стволов деревьев кариатид. Дерево — любимый материал Сандомирской, с ним она проработала всю жизнь.

Беатриса Сандомирская, «Обнаженная женская фигура», 1925. Фото DR

— Почему именно дерево? Не керамика, не фарфор? Демократичнее, доступнее, чем чугун или бронза?

— Чтобы получить бронзу, нужно вначале слепить скульптуру, а потом отлить по форме. Сандомирская избегала лепки. Потому что лепка — это другой способ мышления. Она не хотела работать в декоративно-прикладной скульптуре. Она отказывалась работать в керамике, в фарфоре (сохранились несколько ее вещей из керамики, но это считаные работы). Сандомирская — ваятель. Это другой образ мысли, другая психология художника. Она рубила дерево широкими ударами, красила его.

В кубофутуристическом периоде она работала с железом, с разнообразными деталями, с гвоздями, которые торчали из работ. В 1960-е годы у Сандомирской появилась отсылка к авангарду: она использовала медь, перламутр, когда создавала глаза своим персонажам, вставляла пуговицы, камни.

Отдельный сюжет — рисунки Сандомирской. Если ее ранние рисунки — это рисунки скульптора, где видны объемы, технические задачи, то поздние — работы крепкого профессионального графика. Как в скульптуре, так и в графике она знала себе цену, знала, что делает. Четко ставила задачи перед собой.

Как известно, многие художники в послевоенный период уходили в театр, книжную графику, декоративно-прикладное искусство. Беатриса Сандомирская была верна своему искусству, хотя не всегда востребована. Искусствоведы и критики то хвалили ее, то ругали, но по гамбургскому счету всегда говорили про нее хорошо. Знали ей цену.

 

Сандомирская была человеком со сложным характером. У нее не было семьи. Путь ее был тернист.

— Вся жизнь Сандомирской была посвящена самореализации в творчестве — так, получается?

— Да. Это и была ее жизнь. При подготовке выставки нам многое удалось собрать, сделать открытия. Все это мы опубликуем в каталоге. Но как куратору мне было важно, чтобы зритель на выставке знакомился с работами, с творчеством Беатрисы Сандомирской, а не читал документы.

Документальные находки — в книге. Там есть тексты ее выступлений на различных конференциях. Есть ее архив: вырезки из газет, старые фотографии, то, что она собирала и хранила. Игорь Смекалов нашел в архивах несколько изображений варианта композиционного портрета 1921 года. Это портрет с зеркалом. И эти работы, которые мы воспроизводим и на выставке, и в книге, показывают, что композиционный портрет выглядел изначально по-другому. Что это только часть, дошедшая до наших дней. По этим двум фотографиям можно представить себе, в каком ключе Сандомирская работала в свой кубофутуристический период. Нам также удалось найти фотографии еще одной работы, «Музыкант». Так по крупицам мы восстанавливаем ее творческий путь, что крайне важно исследователям.

Фрагмент экспозиции. Фото DR

— На выставке представлены работы из шести музеев с территории бывшего СССР, но нет работ из частных коллекций. Почему? Беатрису Сандомирскую прежде не коллекционировали? Она не продавала своих работ?

— Нет. Эта выставка возникла в том числе и благодаря Игорю Светлову, специалисту по советской и восточноевропейской скульптуре, с которым мы успели познакомиться и побывать у него в гостях. Игорь Евгеньевич сказал очень важную вещь: если собрать даже очень-очень много самых лучших скульптур, это еще не будет выставкой. Выставка — это гораздо большее, чем совокупность вещей. В 1971 году он издал единственную монографию о Беатрисе Юрьевне Сандомирской. В его собрании хранилась графика Сандомирской. Благодаря Светлову большинство работ художницы оказалось в музеях.

Мне удалось приобрести графику из трех различных собраний. А скульптура Сандомирской, которая входит в мое собрание, прежде принадлежала искусствоведу Алексею Александровичу Федорову-Давыдову, преподавателю Светлова в МГУ.  Федорову-Давыдову работы дарила уже сама Сандомирская в 1920-е годы.

После выставок работы часто оказывались в музеях. Групповых выставок у Сандомирской было много. Она участвовала во всех четырех выставках Общества русских скульпторов с 1926 по 1931 год. Была одним из учредителей Бригады скульпторов, работающих в дереве, куда входили Николай Абакумцев, Василий Ватагин, Юлия Кун. Благодаря их выставкам сегодня корпус работ Сандомирской хранится в Русском музее, несколько работ в постоянной экспозиции Третьяковской галереи.

 

Поэтому, что касается частного собирательства, тут негусто. Считаю, что мне очень-очень повезло приобрести одну скульптуру Сандомирской. Для меня счастье и обязанность давать ее на выставки. Я убеждена: все частные коллекции в итоге рано или поздно окажутся в музеях.

— Как вы, не искусствовед и не сотрудник музея, стали куратором этой выставки? Не консультантом, не продюсером, а именно куратором?

— Выставка — это всегда командная работа. Когда кто-то из устроителей рассказывает о выставке, он говорит «мы», и это правильно. Потому что выставка — это всегда команда, иначе ничего не случится.

Это уже не первая выставка скульптуры, которую я курирую. Есть уже опыт. В 2023 году по приглашению РОСИЗО я делала выставку «17/37.Советская скульптура. Взлет». Уже тогда мы с Ильей Доронченковым обсудили, что было бы неплохо сделать эту выставку. Как это ни странно, но вначале меня смущал Пушкинский музей. Ведь мы привыкли думать, что это музей западного искусства. Тем не менее идея выставки Беатрисы Сандомирской была благосклонно воспринята руководством. И все директора, которые приходили [в ГМИИ за последние годы], ее одобряли. Сейчас Екатерина Владимировна Проничева поддержала наш проект и наш каталог. У нас образовалась команда научных консультантов, искусствоведов — мы вместе работали над проектом «17/37», делали выставку Сергея Коненкова в пакгаузе в Нижнем Новгороде летом 2025 года. 

Тексты пишут критики, искусствоведы, у которых есть талант и умение. А куратор, как режиссер, вместе с архитектором и научными консультантами выстраивает мизансцены. Чудо хорошей выставки случается, когда все слышат друг друга, но никто не тянет одеяло на себя, а все вместе работают в интересах художника. Мне кажется, что у нас как раз такой идеальный союз сложился.

— Помогает ли вам ваш коллекционерский, владельческий опыт; тот факт, что вы держите в своих руках подлинники?

— Да, конечно. Знания помогают. Я с удовольствием консультирую выставочные проекты в разных музеях, делюсь информацией. Это важно — взаимодействие коллекционера и музея. Коллекционеры — часть художественного процесса. Мне выпало счастье побывать с разных сторон: и куратором, и собирателем. В итоге я точно знаю, чем занимаюсь. А именно: сохранением культурного наследия. 

 

Сейчас, по-моему, наступило время скульптуры. Прежде, много лет, она была в тени живописи. А сейчас приходит осознание того, что это самостоятельный вид искусства. Однажды кто-то (не помню кто) пошутил, что скульптура — это то, на что натыкаешься, когда приходишь, чтобы посмотреть живопись. Сейчас это уже не так, современная скульптура серьезно развивается. Но поле моих интересов — советский модернизм.

Я стараюсь дружить с музеями и относиться уважительно к их работе. Я благодарна Третьяковской галерее, Русскому музею, что они сняли работы с постоянной экспозиции, чтобы дать нам на выставку. Это признание нашего проекта и понимание важности персональной выставки для такого автора, как Беатриса Сандомирская.