«Молодежь насилие ужасает»: как Консорциум женских НПО защищает права женщин в России

Консорциум женских неправительственных объединений работает с 1993 года. Специалисты организации защищают права женщин в ситуации домашнего, сексуализированного и экономического насилия, ведут просветительские лекции и мероприятия, посвященные гендерному равенству, проводят собственные исследования по проблеме насилия. Татьяна Белова пришла в Консорциум в 2019 году на позицию юриста-координатора, а в 2025-м была избрана его президентом. Она выступила соавтором рекомендаций для адвокатов по оказанию юридической помощи пострадавшим от домашнего насилия и была научным редактором книги «Ты не виновата: почему домашнее насилие — это не про любовь» Дианы Садреевой. В 2025-м юристы НКО взяли в работу более 80 новых дел, при этом общее количество дел, которые команда сопровождала в течение года, превысило 100.
— Как вы стали заниматься защитой женщин в ситуации насилия? Вам 29, а с этой проблемой вы работаете уже восемь лет, то есть с самого начала карьеры?
— Когда я училась, я всегда обращала внимание на тему сексуализированного и домашнего насилия, но не рассматривала их как отдельную правовую проблему. Уже на профессиональном пути ко мне пришло осознание, что нарушение прав женщин — это одна из разновидностей нарушения прав человека, которая выделяется в самостоятельную область.
Так получилось, что после университета я практически сразу устроилась в Консорциум — там работала моя одногруппница. Я знала, что есть организации, которые помогают женщинам, например Всероссийский телефон доверия, но про Консорциум я слышала мало. Здесь я уже применяла теоретические знания на практике и понимала, что эта сфера дает мощный толчок для роста юриста, сотрудника НКО, и в то же время действительно отражает ценности, которые хотелось бы транслировать в общество, а именно важность защиты женщин, уязвимых групп и, как бы это ни звучало, семейных ценностей — потому что они в том числе про безопасность каждого члена семьи.
— А когда вы выбирали профессию, какое у вас было представление о своем будущем в юридической сфере?
— У меня довольно стереотипная история: я посмотрела кинодетективы и захотела расследовать дела. И я всегда больше интересовалась уголовным правом. Мне казалось, что настоящий детектив — тот, кто раскрывает серию преступлений, ловит маньяка, десять лет скрывавшегося от всех.
Но, к моему ужасу, некоторые дела, с которыми сталкивался Консорциум еще до того, как я сюда устроилась, похлеще иных триллеров. Да, я романтизировала профессию, а сейчас понимаю, что это не всегда правильно. В том числе потому, что есть риск выгорания — о чем нам не говорят в кино, — а ведь мы в основном работаем именно с потерпевшими.
— Приоритетное направление работы Консорциума — это юридическая помощь. Чем еще вы занимаетесь?
— Да, наша организация оказывает именно юридическую помощь пострадавшим — это не только консультации, но и длительное сопровождение дел: мы привлекаем адвоката в том регионе, где он необходим.
Помимо адресной помощи мы также занимаемся адвокацией прав женщин: транслируем масштабы проблемы домашнего и сексуализированного насилия, проводим исследования. Одно из них — «Алгоритм света», где мы изучали приговоры об убийствах женщин и смотрели, сколько из них были убиты партнером или родственником. Эта доля [до пандемии] составляла 66%, затем, во время пандемии, выросла до 71%.
Помимо этого, мы изучали масштабы сексуализированного насилия в рамках исследования «#Нетабу», проводили его совместно с «Академией безопасности Ольги Бочковой». Мы опрашивали людей об их травмирующем опыте, а также анализировали публикации на сайте Следственного комитета и запрашивали более подробную официальную статистику. Выяснили, что абсолютное большинство пострадавших от сексуализированного насилия — несовершеннолетние девочки. Сейчас мы провели исследование «Недетские проблемы», где уже концентрировались на опыте детей и молодежи.
Также мы стараемся упростить жизнь пострадавших, делая для них инструкции, чтобы они могли самостоятельно защищать свои права. Например, у нас есть агрегатор правовых документов «Алиментум» — женщины могут самостоятельно заполнить заявление, чтобы подать в суд. Потому что долги по алиментам [в нашей стране] колоссальны, это одна из форм экономического насилия.
Мы работаем и с профессиональным сообществом: проводим вебинары для адвокатов, психологов, сотрудников НКО. На моих глазах Консорциум стал больше выходить в публичное поле. Мы очень ценим наше сотрудничество с различными медиа, потому что понимаем, что сейчас для них говорить о проблеме насилия — большой риск из-за того, как на это может отреагировать общественность или какие-то организации. Мы рассказываем про наши дела там, где это допустимо и где у нас есть согласие пострадавших.
— А на что, возможно, сейчас не хватает сил, времени, материальных ресурсов, но на чем хотелось бы больше сфокусироваться?
— У нас наблюдается огромный рост обращений за юридической помощью, в настоящее время ресурсы, которые у нас есть, просто не позволяют [уделять больше внимания чему-то еще]. Рост для нас стал большой неожиданностью. Мы наблюдали его во время ковида, тогда за год было около 1200 обращений. За 2025 год у нас примерно 1600 обращений.
— Представительницы фондов и шелтеров, с которыми я говорила в последнее время, тоже отмечают, что женщины стали чаще обращаться к ним по вопросам насилия, но неясно, связано ли это с ростом насилия или с более эффективным информированием о доступных мерах помощи. С чем вы связываете это явление?
— Я думаю, что здесь совокупность двух факторов. У пострадавших падает толерантность к насилию: они перестают терпеть и больше внимания обращают на помогающие организации. А у тех, кто совершает насилие, наоборот, толерантность к нему повышается, потому что оно как бы уже встроено в некоторые общественные институты.
— Какие результаты для вас являются главным показателем успешной работы?
— Так как мы оказываем юридическую помощь, то результат можем увидеть в виде приговора, но его можно ждать год или больше. Есть и дела, где до приговора не удалось дойти. Допустим, сроки давности истекли, а пострадавшая начала новую жизнь [и перестала судиться]. И мы рады, что внесли в это вклад, потому что у нас нет цели вершить правосудие с мечом и на коне — мы исходим из защиты пострадавших. Их безопасность — наш главный показатель [успеха].
— Консорциум — единственная в России организация, которая оказывает женщинам юридическую помощь по вопросам насилия на всей территории страны. Как устроен процесс работы с обращениями женщин? Они связываются с вами, а вы направляете их к нужной организации в регионе?
— Организации, которые входят в Консорциум, могут заниматься другими видами помощи. Часто это кризисные центры, например Нижегородский женский кризисный центр или Центр «Сестры», который оказывает психологическую помощь пережившим сексуализированное насилие и их близким. При этом наша сеть женских НКО предполагает, что мы понимаем, куда можно направить пострадавшую в том или ином регионе. Если к другим НКО обращаются пострадавшие, которым требуется юридическая помощь, они пишут нам: мы либо консультируем, либо ищем адвоката. Это обоюдное сотрудничество.
С некоторыми адвокатами мы работаем много лет, но такие есть не во всех регионах. Иногда к нам поступают обращения из какого-нибудь небольшого населенного пункта, где один адвокат на сотни квадратных километров. Тогда нам приходится искать юриста поблизости, рассказывать ему, что мы хотим бесплатно помочь пострадавшей. Некоторые отказываются с нами работать (мы понимаем, что когда кто-то звонит из Москвы и говорит, что срочно нужен адвокат для женщины, это может выглядеть странно), кто-то с удовольствием подключается и остается с нами надолго.
— С какими запросами к вам в основном обращаются женщины?
— По поводу физического насилия чаще всего, потому что здесь уже угроза жизни. Также часто обращаются по поводу сексуализированного насилия, в том числе в отношении детей. Далее я бы поставила вопрос алиментов и сталкинг.
Обычно в одном обращении мы сразу видим несколько видов насилия. Иногда к нам приходят женщины, которые пережили физическое насилие, но ничего не хотят с этим делать — им надо просто помочь оборвать все контакты с мужем. Поэтому к нам обращаются в том числе и по расторжению брака, по определению места жительства детей.
— Что входит в ваши обязанности как президента Консорциума?
— Я общаюсь с адвокатами, заключаю соглашения, выступаю от имени организации, читаю лекции по проблеме насилия. Слежу, чтобы у нас все было надлежащим образом оформлено и оплачено, — всевозможные отчеты проходят через меня. Быть президентом — это скучно, но это работа, которую необходимо делать.
Как и в любом НКО, у нас немного сотрудников — девять человек. Ранее я была юристом-координатором и сохраняю эти функции до сих пор: хожу в суды, консультирую пострадавших, координирую наиболее сложные обращения. Хотя я пришла в Консорциум юристом, сейчас я чувствую себя полноценным профессиональным сотрудником НКО и отстаиваю позицию, что в некоммерческом секторе работают не просто добрые люди, а те, кто профессионализирует добро, делает это с наименьшими рисками для пострадавших и с наибольшим результатом для них и для всего общества.
— Что для вас оказалось самым сложным в руководстве НКО?
— Тайм-менеджмент, потому что очень не хочется терять свою прямую компетенцию. Мне нравится [завирусившееся] видео, на котором люди бегут марафон, а перед ними оператор с камерой бежит еще быстрее, чтобы всех снять. Это пример того, когда человек не на своем месте. Я никогда не мечтала быть руководителем, но всегда хотела быть юристом, и сейчас пытаюсь совмещать две эти функции на довольно профессиональном уровне. Это не так просто.
Каждый день мы думаем, где найти денег. Мне очень тяжело просить, и хвастаться я не люблю, а в НКО важно подсвечивать свою работу и не стесняться это делать. Я стесняюсь, но буду над этим работать.
Ресурсами меня наполняет работа с общественностью и адвокатами. Когда после номинации в Forbes «30 до 30» и наших громких кейсов мы получаем положительный фидбэк от аудитории, я понимаю, что общество сейчас более осведомлено о проблеме насилия.
— Побои в России декриминализировали в 2017 году. Вы успели застать работу с домашним насилием до этого времени? Как она с тех пор изменилась?
— Нет, тогда я еще не работала, была на третьем курсе. Зато тогда же на небольшой период ввели повышенную ответственность за совершение побоев в отношении близких лиц. Я прекрасно помню, как я ехала в электричке в общежитие, и в ней люди раздавали листовки, заявляя, что у россиян отбирают детей, ссылаясь на эти изменения в законе. Как я понимаю, это были противники закона о профилактике домашнего насилия.
Сейчас видно, что трудностей декриминализация вызывает много. Создатели закона предполагали, что процедура привлечения к ответственности станет проще за счет того, что это административное правонарушение. По факту обычно заявления о побоях заканчиваются тем, что выносится отказ в возбуждении уголовного дела, но и административное дело тоже не возбуждают. Отсутствие судимости у агрессора и штраф в пользу государства несоразмерны [деянию].
— А если говорить про изменения в последние годы?
— Мы видим изменения, связанные с различными делами в Конституционном и Верховном судах. В законодательстве мало что меняется, но по гражданским делам суды встают на сторону пострадавших, которые решаются публично высказаться о пережитом насилии.
Про закон против домашнего насилия стали в целом говорить намного меньше. В 2019 году перед пандемией коронавируса был всплеск, когда вновь обсуждали этот законопроект, но потом все сошло на нет.
— Были случаи, когда решения по делам, которыми занимался Консорциум, привели на изменение в законодательстве или в правоприменительной практики в сфере защиты прав женщин?
— Да, мы ведем стратегические дела, которые доходят до Конституционного суда и Верховного суда.
Допустим, дело Людмилы Саковой. По закону, первые побои — административное правонарушение, вторые [совершенные повторно после административного дела] — уголовное преступление. Но в законе ничего не говорилось о том [как квалифицировать третий эпизод]. Людмила подвергалась избиению со стороны брата, и третий эпизод квалифицировали как административное правонарушение. Получилась правовая коллизия, которая никак не отражала общественную опасность этого деяния. Мы написали жалобу, и в дальнейшем статью изменили.
В деле Маргариты Грачевой (в 2017 году муж отрубил ей кисти рук. — Forbes Woman), которое сопровождала Мари Давтян, удалось лишить отца родительских прав еще до вступления приговора в законную силу — это тоже прецедент.
Сейчас на рассмотрении Конституционного суда находится жалоба девушки, которая подвергалась сексуализанному насилию со стороны отца в детстве. К моменту, когда он был осужден, она стала совершеннолетней, поэтому теперь она не может лишить его родительских прав — правовая связь между ними останется на всю жизнь.
— Вопрос по исследованию «Алгоритм света», которое вы упомянули. Почему вы решили сами вести статистику домашнего насилия? Насколько сложно сегодня получать картину положения женщин в стране?
— Из-за того, что нет отдельного закона о домашнем насилии, статистика по проблеме не ведется. У нас возникла идея посмотреть приговоры и ответить на вопрос: если женщина убита, то кто это сделал? Незнакомый, родственник или партнер?
Мы ищем весь массив приговоров. Учитываем, что они не всегда есть в открытом доступе; также приговоры могут появиться на сайте суда и через какое-то время исчезнуть. Когда мы в 2024 году проводили [очередной этап] исследования, то столкнулись с тем, что опубликованных приговоров по делам об убийствах стало заметно меньше, однако мы намерены продолжить эту работу.
— Вы проводите лекции не только для профессионального сообщества, но и для широкой аудитории. Почему вы считаете важным просвещение не связанных с юридической практикой людей?
— Важно говорить на такие темы, потому что людям мало откуда может быть известно, как защитить свои права. Надо рассказывать не только о том, какие есть варианты, но и о том, как это выглядит на практике, и чтобы у слушателей была возможность пообщаться с специалистом. Мы всегда стараемся отвечать на вопросы и объяснять непонятные моменты. Даже юристам может быть непонятно, как закон работает.
Иногда нас приглашает бизнес. Был случай, когда компания попросила прочитать лекцию про харассмент, потому что были жалобы на него в коллективе. Понимаем, что бизнес сейчас довольно скован в ресурсах, но мы всегда готовы к такому сотрудничеству.
— Бизнес сейчас больше готов к разговору о насилии, чем раньше? У вас стало больше встреч, коллабораций?
— Меньше, чем до 2022 года.
— Как вы думаете, ваша победа в рейтинге Forbes «30 до 30» сможет изменить эту динамику?
— Да, я действительно думала про это, потому что НКО все еще маргинализированы в обществе, а премии и работа в публичном поле позволяют из этой маргинализации выйти, показать, что мы безопасны, делаем важную работу и нам есть, чем отчитаться.
Мы, конечно, хотели бы сотрудничество с бизнесом развивать. Но, к сожалению, ресурсы и наши, и бизнеса не всегда позволяют это сделать.
— Как выглядит запрос молодых женщин на защиту своих прав? Отличаются ли они по своим ожиданиям и ценностям от предыдущих поколений?
— У молодых людей больше непонимания того, почему их не защищает государство. Они чувствуют возмущение из-за того, что нет закона о профилактике домашнего насилия. Я вижу, что они нацелены на защиту своих прав, подходят к этим вопросам намного осознаннее, чем я в свое время, потому что многих моментов я даже не знала. Среди молодежи я вижу стремление поддерживать друг друга: те, кто столкнулся с одинаковой проблемой, объединяются. Они чаще говорят о насилии в интернете. Молодежь к насилию в целом более чувствительна, оно ее больше ужасает.
— А какие категории женщин, на ваш взгляд, более уязвимы с точки зрения доступа к правосудию?
— Мы всегда учитываем фактор уязвимости. Это, например, люди с инвалидностью. Это женщины с детьми, потому что все-таки сложнее выйти из ситуации насилия, когда у тебя маленький ребенок на руках. Это мигранты, потому что у них появляются дополнительные вопросы по документам, иногда незнание языка мешает. У несовершеннолетних меньше инструментов. У пожилых людей может быть меньше доступа к правосудию, так как они реже работают с интернетом.
При этом последствия для пострадавших от физического насилия и, например, экономических преступлений разные — и работать с ними необходимо по-разному.
— Если смотреть на перспективу ближайших пяти-десяти лет, какие изменения в положении женщин в России вы считаете наиболее важными и реалистичными?
— Не хочется быть пессимистом — я им и не буду, потому что ситуация так или иначе меняется в положительную сторону. Люди больше готовы защищать свои права. Все те женщины, которые отстаивают себя, журналистки и блогеры, которые освещают проблемы прав женщин, те, кто работает непосредственно с пострадавшими — юристы и психологи, — образуют комьюнити, которое и через пять, и через десять лет свое влияние сохранит и приумножит.
Конечно, было бы идеально, если бы был принят закон о профилактике домашнего насилия, если бы все правовые проблемы были решены, если бы было больше кризисных центров. Но работая в НКО, перестаешь что-то загадывать, потому что никогда не знаешь, с какими новыми трудностями столкнешься. Однако на практике убеждаюсь, что как бы ни казалось, что все становится хуже, со всем можно справиться. Хотелось бы верить в лучшее.
