«Худжум»: как в СССР пытались освободить женщин Востока от паранджи и угнетения

Самарканд. Начало 1920-х. Раннее утро.
На базаре уже шумно. Торговцы раскладывают горки кунжута и кишмиша, мотки шелка поблескивают в косых лучах солнца, из тандыров доносится запах свежего хлеба. Мальчишка-водонос продирается сквозь толпу. Вдоль рядов скользят темные фигуры — не задерживаясь, не торгуясь, почти не поднимая головы: женщины в паранджах. Прохожие расступаются — смотреть на чужую жену непозволительно. Сами женщины двигаются осторожно, едва угадывая дорогу сквозь чачван — плотную сетку из конского волоса.
Никто не подозревал, что через несколько лет это утро войдет в историю. 8 марта 1927 года, во время празднования Международного женского дня, женщины в разных городах выносили паранджи — серые, синие, черные — и бросали их в огонь. В газетах писали о массовом освобождении, тысячах открытых лиц и рождении новой эпохи. Фотографии расходились по советским газетам: огонь, дым и улыбки ликующих женщин. За кадром остались те из них, что возвращались домой с открытым лицом — и не дошли.
Под паранджой
«Худжум» — советская кампания по раскрепощению женщин, проводившаяся в 1920–1930-е годы в Центральной Азии, на территории современных Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана.
До 1917 года регион был политически разделен между Туркестанским генерал-губернаторством Российской империи и находившимися под российским протекторатом Бухарским эмиратом и Хивинским ханством. После революции на территории бывшего Туркестанского генерал-губернаторства была образована Туркестанская АССР (1918–1924), а Бухарский эмират и Хивинское ханство были преобразованы соответственно в Бухарскую и Хорезмскую народные советские республики. В 1924 году эти образования были упразднены. Кампания «Худжум» разворачивалась уже в границах новых национальных образований: прежде всего в Узбекской ССР, которая до 1929 года включала в себя Таджикскую АССР, и Туркменской ССР. Параллельно кампании по раскрепощению женщин охватили Киргизскую и Казахскую АССР, однако там методы пропаганды отличались, поскольку в кочевых культурах женщины исторически не носили паранджу.
«Худжум» был направлен на разрушение векового уклада, в котором женщина оставалась невидимкой. Узбечки и таджички городов и оседлых районов — прежде всего Ферганской долины, Самарканда, Бухары и Ташкента — надевали паранджу в девятилетнем возрасте и не снимали ее до самой смерти. Этот хлопковый или шелковый халат до пят надевался, когда женщина выходила из дома, прямо на голову, а его ложные рукава были скреплены за спиной, символизируя подневольное состояние.
Паранджа была не просто куском ткани, в ней воплощалось устройство всей жизни женщины. Жилище делилось на ичкари — внутреннюю, женскую половину — и ташкари, мужскую, обращенную к улице. Посторонние не могли входить в дом до тех пор, пока женщины не уйдут на свою половину. Неравенство сохранялось даже после смерти: женские могилы рыли на четверть глубже мужских, чтобы и после смерти женщины были как можно надежнее укрыты от посторонних глаз.
В 1894 году в Туркестане почти треть жертв всех зафиксированных убийств составляли женщины: 29 из 100 человек. Мотивы зачастую звучали как «надоела мужу», «вышла на улицу без разрешения». Купленная за калым женщина становилась собственностью мужа. Получить развод было практически невозможно.
По данным советских властей, в 1920 году в Туркестанском крае на 1000 мужчин приходилось лишь 889 женщин — причиной этого демографического провала назывались ранние браки и роды без медицинской помощи: мужчина-врач не имел права осматривать чужую жену. Историк-советолог Дуглас Нортроп в книге «Империя под паранджой: гендер и власть в сталинской Центральной Азии» приводит такие данные: из 21 626 обследованных женщин Узбекистана в ходе советских медицинских комиссий середины 1920-х годов более 9770 оказались серьезно больны. Заведующая женским отделом Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) Серафима Любимова в агитационной брошюре «За новый быт» 1926 года описывала примитивную практику родовспоможения: «В случае трудных родов роженицу поворачивают лицом вниз, четверо берут ее за руки и за ноги и трясут, считая, что оказывают благодеяние. <...> Толкают в рот волосы или шерстяной аркан, тянут женщину за язык и давят на живот». Советская риторика превратила эти данные в пропаганду, но за ними стояла реальная медицинская проблема, которую паранджа — и весь порядок гендерной сегрегации, лишавший женщин свободы перемещений и доступа к квалифицированной медицинской помощи, — действительно усугубляла.
Сорвать чадру
В 1921 году Ленин заявлял: «У нас… нет такой низости, гнусности и подлости, как бесправие женщины, этого возмутительного пережитка крепостничества и Средневековья». В том же году ЦИК Туркестанской ССР издал декрет о запрете калыма среди кочевых народностей региона. На деле он почти не исполнялся, поскольку соответствующие поправки не были внесены в Уголовный кодекс, так что спустя два года был издан повторный декрет — теперь нарушителям грозили штрафы и лишение свободы. «У нас лучшее в мире законодательство, — писала в 1926-м уже упоминавшаяся Серафима Любимова, — но теперь нужно провести его в жизнь».
Советский закон запрещал калым и многоженство, но не мог зайти в ичкари и изменить то, что происходило там. Именно эту задачу — изменить образ жизни людей — ставила перед собой кампания «Худжум». Ее движущей силой выступили женотделы (отделы по работе среди работниц и крестьянок при партийных комитетах, которые вели агитационно-разъяснительную и организационную работу по вовлечению женщин в советское строительство), чьи сотрудницы воплотили требования декретов в агрессивную работу на местах.
Осенью 1926-го и зимой 1927 года страницы газет заполнились призывами к «штурму ичкари», а на улицах городов Узбекской и Туркменской ССР появились агитационные плакаты с лозунгами: «Женщина Востока, сбрось оковы рабства!» и «Долой паранджу!» «Коммунизм так же несовместим с чадрой [вуалью] местных женщин, как темная ночь с ярким солнечным светом дня. Чадра — это постыдный знак веков деспотизма и рабства, тьмы и невежества; кроме того, это препятствие на пути к революционному прогрессу глобального рабочего класса», — приводит Дуглас Нортроп слова одного из узбекских коммунистов.
Но задачи «Худжума» не сводились к борьбе только с паранджой. Документы Среднеазиатского бюро ЦК формулировали три цели: 1) популяризация советского законодательства о равноправии; 2) экономическое вовлечение женщин в производство; 3) ликвидация безграмотности. Когда на совещании Средазбюро 1927 года прибывшая с ревизией из Москвы заведующая отделом агитации и пропаганды женотдела ЦК Фаина Нюрина назвала «Худжум» «борьбой с паранджой», второй секретарь ЦК КП(б) Узбекистана Акмаль Икрамов ее поправил: «Мы не ставим вопрос таким образом, чтобы снимать только паранджу. Здесь вопрос о вовлечении во всю общественную работу, в партию, профсоюзы, производство».
«Около двух миллионов рабочих рук связаны паранджой, недостаточно вовлечены в хозяйство, в то время как хозяйство дехканина прибегает к наемной рабочей силе», — отмечала в своей брошюре Любимова. В руках женщин находилось шелководство, кустарная вышивка, — но на рынок произведенные женщинами товары несли мужья. С ними приходилось иметь дело и государственным заготовительным органам. Паранджа оказалась не просто религиозным символом, но экономическим инструментом, лишавшим женщину права на результаты своего труда. Поэтому один из аргументов в пользу «Худжума» звучал так: быт вступает в противоречие с экономикой и мешает хозяйственному развитию республики. Женщину нужно «раскрепостить» — то есть сделать доступной для государства.
Лица под покрывалом
В 1931 году московское издательство «Молодая гвардия» выпустило тонкую книжечку «Шелковый Худжум» Татьяны Веледницкой — документальные очерки о работницах Самаркандской шелкомотальной фабрики, основанной 1 мая 1926 года и открытой в июле 1927-го. Это редкий источник эпохи, в котором женщины говорят собственными голосами — пусть и прошедшими через редактуру.
В мотальном цехе шумно и жарко. Два ряда тазов уходят длинной вереницей в конец корпуса. В воздухе разлиты запахи разлагающихся бабочек — так пахнут шелковые коконы в горячей воде. Шелковую нить нельзя вытащить из кокона сухой, она оборвется, поэтому коконы держат в кипятке. Над тазами облака пара, в нем — бледные силуэты женских фигур.
Зейнаб устроилась на фабрику в 1927 году. Муж запрещал ей снимать паранджу, поэтому первые недели она вела двойную жизнь: дома — покрытая, на улице — с открытым лицом. «Было страшно, — рассказывала она потом. — Очень страшно первые дни. На меня смотрели, а я не знала, куда деваться». Муж часто бил Зейнаб за снятую паранджу. Она молча терпела побои. В один из дней он поставил ее перед выбором и выгнал при соседях из дома. В традиционном обществе жена, покинувшая дом, теряла все: репутацию, семью, будущее. Советская власть предложила взамен место в цехе, зарплату, школу, комсомол. Жизнь Зейнаб представляет собой образцовую советскую биографию, но между строк видно другое: одиночество женщины, которая обменяла одну несвободу на другую.
Хурсан было десять лет, когда родители облачили ее в паранджу. В 14 ее продали в чужой кишлак за небольшой калым. В годы революции первого мужа убили басмачи. Далее автор приводит фразу, произнесенную «без волнения, слегка смущенно»: «Трое ребят было. Скарлатина в один год забрала их у меня». Хурсан вернулась к родителям. К 1928 году снова вышла замуж, вступила в партию, стала большевичкой и ударницей труда.
У Ферюзы Киверковой пятеро детей. С 12 лет она собирала сарнак — необработанное шелковое волокно. Когда ей исполнилось 16 лет, старший брат сообщил: ее сосватали. «Раньше засильем выдавали замуж. Хочешь не хочешь — иди», — вспоминает Ферюза. Не дождавшись директивы сверху, она сама собрала пятерых сторонниц и организовала первую производственную коммуну в цехе. Паранджу перестала надевать в один из дней 1927 года. Но когда ее выдвинули на инструкторскую работу, она отказалась: «Куда мне, неграмотной».
Зильпо Софиева — совсем другая. Три года на фабрике соткали из нее новую женщину. Кто сменил напоминающее халат платье на короткую юбку? Зильпо. Кто снял ичиги, в которых жарко ходить летом, и надел спортивные туфли? Зильпо. Что бы она ни делала, она бросает вызов. «Кушают, варят обеды, спят. Это вся жизнь женщины квартала Востока», — говорит Зильпо о соседях. Свою жизнь она видит иначе: хочет перемен и ищет их.
Реакция
По официальным советским данным, с конца 1926 года по май 1927 года под влиянием агитации, которую проводили женотделы, около 100 000 узбечек сбросили паранджу. Но пока советские газеты публиковали фотографии костров, на которых горели чачваны, закрытые доклады ГПУ и партийных инспекторов рисовали другую картину.
Неформальные «тройки» патрулировали улицы и срывали паранджи со встречных женщин. Некоторые фабрики отказывались нанимать женщин в покрывале — и угрожали преследованием тем, кто «надел обратно». Мужчинам угрожали штрафами, арестом или исключением из профсоюза, если их жены не явятся на собрание без паранджи.
Женщины приходили на собрания, оставив паранджи дома, но закрывали лица муслиновыми вуалями, рыдая и причитая, что в таком обличье не вознесутся на небеса, что после смерти не будут похоронены в могиле, пишет историк Дуглас Нортроп. Освобождение воспринималось не как благо, а как отречение от себя.
Рядовые коммунисты оказались «между двух огней»: партия требовала немедленно снять паранджу с жены, но если они выполняли это требование, то сталкивались с враждебностью соседей и родственников.
Начальник информационного бюро ОГПУ Н. Дьяконов докладывал еще до начала кампании: «Многие, в том числе ответственные работники узбеки, являются ярыми противниками раскрепощения. Однако, дабы не скомпрометировать себя перед парторганами, они наружно высказываются за раскрепощение. По данным ОГПУ, 95% населения Узбекистана против раскрытия женщин». По его словам, мужчины боялись, что «раскрытые» (непонятно, имелось в виду только снятие паранджи или эмансипация в целом) женщины будут бросать малообеспеченных мужей и уходить «к баям».
О культурной пропасти между организаторами кампании и теми, кого она непосредственно затрагивала, свидетельствует история самого названия «Худжум», которую описывает историк-советолог Марианна Камп в книге «Новая женщина в Узбекистане: ислам, модерность и раскрепощение при коммунизме» (The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity, and Unveiling under Communism). Осенью 1926 года на III Краевом совещании работников среди женщин Средней Азии первый секретарь Средазбюро Исаак Зеленский призвал к наступлению против «затхлых форм быта». Когда речь опубликовали на узбекском языке в газете «Қизил Ўзбекистон» («Красный Узбекистан»), переводчик выбрал слово «тажовуз», которое ассоциировалось с сексуализированным насилием. Использовать его для кампании по «улучшению жизни женщин» было катастрофической ошибкой. Поэтому в декабре 1926 года партийные издания спешно заменили его на слово «худжум» — оно тоже переводится как «атака», «штурм» или «наступление», но не несет сексуального подтекста.
Ответом на это «наступление» стало вполне реальное насилие.
В марте 1929 года поэт Хамза Хаким-заде Ниязи провел в Шахимардане (поселок в Ферганской области Узбекистана) собрание в честь Международного женского дня. В тот же день его забили камнями — прямо на улице, через несколько часов после окончания митинга. В дни «Худжума» в ЦК Компартии Узбекистана почти ежедневно поступали сообщения об убийствах женщин, отказавшихся от ношения паранджи.
Советская власть отреагировала законодательно: в Уголовный кодекс Узбекской ССР в 1928 году была введена статья 274-б об ответственности за посягательства на женщин в связи с их «освобождением от закрепощения». За первую же половину того года за насилие над снявшими паранджу осуждены: 86 человек — на срок до одного года, 138 — на срок до трех лет, 60 — до десяти лет, семеро расстреляны.
Оценки численности погибших расходятся. Профессор Джорджтаунского университета, автор книги «Женское освободительное движение в России: феминизм, нигилизм и большевизм, 1860–1930» Ричард Стайтс указывает, что только за один квартал 1929 года в Центральной Азии было зафиксировано 300 расправ над мусульманками и сотрудницами женотделов. Заведующая кафедрой историографии Института истории Академии наук Узбекистана Дилором Алимова пишет о 2500 убитых за 1926–1929 годы.
Несвоевременная кампания
Клара Цеткин, получив сообщения о происходящем, обращалась в печати к женщинам окраинных республик СССР: «[…] мы верим, что ваша воля к свободе и ваше стремление воспитать из себя свободных и культурных представительниц человечества сильнее, чем все враждебные усилия. Мы верим, что вы победите».
Л.А. Отмар-Штейн (партийка, позже, в 1928–1931 годах — прокурор по бытовым делам Наркомата юстиции Узбекской ССР) так описывала работу женотдела в Бухаре в 1920 году: «Руки ораторов судорожно мяли паранджу, голос прерывался и дрожал. «Нужна школа для девочек», «Нужна женщина-доктор», — глухо раздавалось из-под непроницаемого черного чачвана». За семь лет до начала «Худжума» женщины сами заявляли о своих потребностях — и это не укладывается в нарратив о пассивном ожидании советского освободителя.
Однако советская идея освобождения женщины этого словно не замечала: точкой ее приложения были мужчины — мужья, братья, отцы. О женщине официальная риторика говорила в третьем лице: «освободить», «вовлечь», «мобилизовать» и т.д. Циркуляр Средазбюро 1927 года гласил: «Пока коммунисты сами, в собственных семьях, не станут пионерами борьбы за освобождение женщин, мы не преодолеем пережитки быта в массах».
При этом отказ от паранджи сам по себе еще не давал женщине ни экономической независимости, ни правовой защиты. Зато немедленно ставил клеймо «распутницы», «предательницы» и создавал реальный риск физического насилия. В итоге, как отмечает Марианна Камп, женщины снова надевали паранджу — из желания защитить себя.
К июню 1927 года кампания «Худжум» забуксовала, от 80 до 90% женщин снова надели паранджу под давлением общества. Например, в Маргилане из 3000 снявших паранджу женщин к ней вернулись 2600, а в Пскенте из 1500 — почти все, приводит данные Дуглас Нортроп. «Хотелось бы, конечно, к черту и паранджу, и чадру, но не всегда то, что нам хочется, мы можем декретным порядком проводить», — говорила Надежда Крупская, выступая на Всесоюзном совещании женщин Востока 10 декабря 1928 года.
В конце концов Москва прекратила давление на семейный уклад в обмен на политическую лояльность центральноазиатских республик. Женотделы были фактически ликвидированы в 1930 году. Публичные дискуссии о необходимости законодательного запрета паранджи поднимались еще дважды — в 1936 году и в 1940-м, — но ни к чему так и не привели. Два главных архитектора кампании — Акмаль Икрамов и Файзулла Ходжаев — были расстреляны как «враги народа» в 1938 году.
Но говорить только о провале кампании было бы несправедливо по отношению к женщинам, чья жизнь действительно изменилась. Например, до начала «Худжума» в Узбекистане работали 82 школы ликвидации безграмотности для взрослых, в среднем на 10–12 учебных мест каждая, а уже летом 1927 года по заявкам открыли дополнительно 120 школ в среднем на 40 мест — и к концу лета за партами сидели около 5000 узбечек (официальные советские данные). В выборах 1927 года в Узбекской ССР приняли участие около 200 000 женщин (из них 123 000 — в сельсоветы), что более чем вдвое превысило показатели предыдущего, 1926 года. Избрано 4000 женщин, из них 30 стали председателями сельсоветов.
Советские суды рассмотрели в первой половине 1928 года 57 дел о насилии над снявшими паранджу, 408 дел о калыме, 170 дел о принудительном замужестве. Обращение в суд для многих женщин было новым опытом: появился государственный институт, который мог встать на их сторону.
Женские консультации и роддома, в которых работали получившее медицинское образование женщины, означали доступ к медицине, которого прежде не было.
В этих переменах принуждение переплеталось со свободным выбором. Историки отмечают, что и тезис о всеобщем ожидании свободы, которую «даровали» большевики, и тезис о тотальном насилии при насаждении нового уклада одинаково ошибочны. Среди женщин были и те, кто боялся перемен, и те, кто к ним стремился, и те, кто смог воспользоваться новыми возможностями, и те, кто заплатил за это жестокую цену.
Интересно, что Марианна Камп, проводившая полевые исследования в Узбекистане в начале 1990-х годов, обнаружила: советские кампании кардинально изменили образование и здравоохранение, а вот традиционная семья менялась медленнее. Формально запрещенное многоженство продолжало практиковаться, как и ранние браки. Патриархальный уклад сохранялся вне поля зрения государства.
Что касается паранджи, то сегодня в государствах Центральной Азии внимание властей к религиозной женской одежде чаще всего связано с вопросом общественной безопасности. В Узбекистане в 2023 году введен запрет на ношение в общественных местах одежды, скрывающей лицо и не позволяющей установить личность; похожая законодательная норма с 2025 года действует в Киргизии; в Таджикистане поправки в законодательство, подписанные в 2024 году, запретили ввоз, продажу, рекламу и ношение в общественных местах одежды, «чуждой национальной культуре». А в Туркменистане женщины вынуждены подчиняться требованиям к внешнему виду, которые продиктованы патриархальными взглядами на их роль в обществе.
