К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Автор романа «Кокон» Чжан Юэжань об исторической памяти и положении женщин в Китае

Чжан Юэжань (Фото предоставлено книжным магазином «Подписные издания» )
Чжан Юэжань (Фото предоставлено книжным магазином «Подписные издания» )
В сентябре книжный магазин «Подписные издания» отмечал свое 100-летие фестивалем «Книжный сад», на который приехала известная китайская писательница Чжан Юэжань. Ее роман «Кокон» рассказывает о двух друзьях детства, на чьи судьбы повлияли события Культурной революции. Однако Чжан Юэжань интересует не только историческая память, но и современный Китай: социальное расслоение, положение женщин, позднее материнство и цена независимости. О том, что волнует людей, родившихся во времена политики одного ребенка, почему молодежь в Китае отказывается от гонки за успехом и как изменения в обществе находят свое отражение в литературном процессе, Чжан Юэжань рассказала в интервью литературному обозревателю Forbes Наталье Ломыкиной

Чжан Юэжань — одна из самых известных современных китайских писательниц поколения 1980-х. Она начала публиковаться совсем молодой и быстро стала заметным голосом новой китайской литературы. Российские читатели знают ее как автора романа «Кокон», вышедшего в издательстве «Фантом Пресс» в переводе Алины Перловой.

«Кокон», дважды претендовавший на значимую литературную премию «Ясная Поляна» в номинации «Иностранная литература», рассказан на два голоса, чередующимися монологами двух друзей детства — Ли Цзяци и Чэн Гуна, которые встречаются после долгой разлуки. Трагедия семьи Чэн Гуна, случившаяся во время Культурной революции, напрямую связана с родственниками Ли Цзяци, и это открытие разлучило их на годы. Теперь они хотят понять друг друга и найти способ поговорить о самом болезненном. Но для Чжан Юэжань тайна давнего преступления — лишь отправная точка, ей важно разобраться, как вина, страх, молчание и невозможность простить передаются от родителей детям и меняют судьбы людей, родившихся много позже исторической катастрофы. Сама Чжан Юэжань родилась в 1982 году и Культурной революции не застала, но считает, что право говорить об исторической травме не заканчивается вместе с поколением ее непосредственных свидетелей.

Чжан Юэжань преподает литературное мастерство в университете, работала главным редактором литературного журнала и много занималась молодыми авторами. В последние годы писательницу особенно интересует опыт женщин ее собственного поколения — тех, кому сейчас за 40. Девочки, выросшие в Китае в период политики одного ребенка, получили хорошее образование и росли с уверенностью, что ничем не уступают мальчикам и должны состояться профессионально. Но, по наблюдению Чжан Юэжань, после замужества многие из них обнаружили, что прежние требования к женщине никуда не исчезли: забота о детях, доме и семье по-прежнему в значительной степени остается их ответственностью. Социальное неравенство и женский опыт оказываются в центре нового романа Чжан Юэжань Women, Seated (сейчас готовится его перевод на русский язык, предварительное название — «Гостиница «Белый лебедь»). Его героиня — няня, которая живет в доме очень состоятельной семьи, воспитывает чужого ребенка и знает самые интимные подробности жизни своих работодателей.

 

Почему современная женщина так и не освободилась от прежних обязанностей, куда исчезают социальные лифты, можно ли матери закрыть дверь кабинета и сказать семье «я работаю» — об этом Чжан Юэжань во время своего приезда в Россию поговорила с литературным обозревателем Forbes Натальей Ломыкиной.

Telegram-канал Forbes Woman
Про женщин, которые меняют мир
Подписаться

— Российские читатели полюбили роман «Кокон», который входил в шорт-лист премии «Ясная Поляна», и рады, что вы смогли приехать в Россию. А что для вас стало стимулом для этой поездки, насколько важно быть переведенной именно на русский язык?

— Приехать в Россию в какой-то степени было моей мечтой. Если смотреть на весь мой творческий путь, на все, что я написала, трудно представить, чтобы эти книги могли появиться без моего глубокого знакомства с русской литературой.

Мне кажется, не только китайские писатели — очень многие писатели в разных странах мира чем-то обязаны русской литературе. Мы очень многое получили от русских прозаиков и поэтов XIX и XX веков, многому у них научились, что-то заимствовали. Поэтому тот факт, что мои книги теперь могут прочитать российские читатели, я воспринимаю как подарок.

— Ради того, чтобы ваш последний роман Women, Seated был переведен на русский язык, вы забрали права у HarperCollins, одного из крупнейших и авторитетных мировых издательств. Для российского читателя это особенно важно: после 2022 года международное книгоиздание стало гораздо более разобщенным. Насколько сам автор сегодня может влиять на международную судьбу своих книг?

 

— Для меня очень важны отношения с моей русской переводчицей Алиной Перловой. После перевода «Кокона» между нами возникли очень теплые отношения, настоящее взаимное доверие. А потом она, даже не имея никаких подтверждений о проданных правах, никакой просьбы от издательства и ничего мне не сказав, просто начала переводить Women, Seated, потому что ей очень понравилась эта книга.

Когда я узнала об этом, я была очень тронута. И подумала: человек не должен проделывать такую огромную работу впустую. Для меня это вопрос уже не только издательских отношений, но и дружбы, доверия между людьми. Поэтому мне хотелось помочь и переводчику, и российскому издателю, чтобы наше сотрудничество продолжилось.

Кроме того, я знаю, что благодаря «Кокону» у меня появилось много читателей в России. И мне важно, чтобы они смогли прочитать следующую книгу.

Фото предоставлено книжным магазином «Подписные издания»

— В центре нового романа — отношения женщин, принадлежащих к разным социальным слоям. Одна — хозяйка богатого дома, другая — няня, которая живет в семье, воспитывает ее ребенка, знает ее тайны, но никогда не станет частью этого круга. Что в такой ситуации оказывается сильнее — классовое различие или общность женского опыта? Возможна ли солидарность между женщинами из разных классов?

 

— Собственно, это один из главных вопросов, о которых мне хотелось поговорить в этом романе. Мне кажется, женщины часто изолированы внутри разных семей, разных социальных групп, в значительной степени устроенных мужчинами. При этом положение женщин внутри этих групп не так устойчиво, как может казаться. Поэтому им иногда легче понять друг друга, чем мы предполагаем.

В романе я специально создаю ситуацию, в которой богатая семья терпит крах, и няня фактически становится хозяйкой огромного дома. Это момент проверки ее человеческих качеств. Теперь у нее появляется власть. Она может причинить вред ребенку этой семьи, может отомстить — а может поступить иначе. И ей приходится сделать выбор. 

Именно здесь возникает вопрос: что для нее важнее — неравенство или сестринство? Для меня в этой ситуации женский опыт важнее. Между няней и хозяйкой дома возникает своего рода дружба. И это испытание не только для няни, но и для другой женщины. Вообще в романе постепенно сходятся четыре или пять женщин. Мне хотелось создать пространство, в котором они должны увидеть друг друга.

Чжан Юэжань «Кокон»

— Но тогда возникает болезненный парадокс. Мы говорим о женской солидарности, при этом одна женщина получает возможность работать и строить свою жизнь, потому что платит другой за заботу о своем доме и ребенке. Возможны ли в таких отношениях настоящее понимание и равенство? 

— Это очень трудно. Но мне кажется, существуют ситуации, в которых женщины способны понять друг друга именно потому, что очень хорошо могут представить себе жизнь другой. 

Когда моему сыну было около трех лет, у нас работала няня. У нее самой были дети, которые оставались в деревне. И мне всегда было очень тяжело об этом думать, потому что она практически не могла с ними видеться и встречалась со своими детьми, кажется, только раз в год, на китайский Новый год.

Иногда я слышала, как она разговаривает с детьми по телефону, и в такие моменты очень хорошо ее понимала. Потому что я тоже мать. Я тоже иногда уезжаю, путешествую и знаю, что значит быть далеко от ребенка. Поэтому я верю, что женщины способны понять друг друга через этот общий опыт — через отношения матери и ребенка. Но нужна особая ситуация, чтобы это понимание возникло и женщины смогли поддержать или даже спасти друг друга.

— Китайская литературная традиция, как русская и европейская, долгое время была преимущественно мужской. Сейчас появляется все больше женских голосов. Означает ли это, что у женщин стало больше свободы?

— Думаю, да. В Китае сейчас действительно очень много женщин-писательниц — и в моем поколении, и особенно среди тех, кто моложе меня. Но причина отчасти парадоксальна: положение самой литературы стало намного хуже. Литературой практически невозможно зарабатывать на жизнь.

 

Для мужчины это часто становится проблемой. Если мужчина говорит: «Я писатель, но не могу обеспечить себя и семью литературным трудом», обществом это может восприниматься как неудача. Поэтому многие талантливые мужчины уходят из литературы: им нужно зарабатывать.

Женщины, как мне кажется, чаще готовы существовать на очень скромный доход, если действительно любят литературу. Они готовы приносить ради нее больше жертв. Возможно, поэтому сейчас среди китайских писателей так много женщин.

Но это работает, пока женщина молода. С возрастом возникает множество выборов. Нужно решить, хочет ли она ребенка. Если да, ей придется заботиться о нем, причем иногда в одиночку, потому что мужчина не всегда берет на себя равную ответственность. Для женщины-писательницы это огромный вызов. Я знаю многих писательниц своего поколения, которые вообще решили не иметь детей.

— Вы преподаете креативное письмо и много работаете с молодыми авторами как редактор. О чем сегодня хотят говорить китайские писательницы?

— В прошлом году мы сделали специальный выпуск, посвященный автофикшену. Автофикшен сейчас популярен во всем мире, насколько я понимаю, и в России тоже.

Но в Китае женщине очень трудно писать автофикшен. Если женщина начинает писать о собственном опыте, читатели начинают судить уже не только литературный текст — они выносят моральный приговор самой женщине. 

Мужчине тоже приходится сталкиваться с критикой, но по отношению к женщине она гораздо жестче. Поэтому сейчас это очень важная проблема китайской литературы. Нам необходимо становиться более открытыми, больше писать о себе, о собственном опыте. Но женщинам невероятно трудно это делать.

— В России женский автофикшен часто обращается к темам, которые долго считались неподходящими, слишком частными или слишком физиологическими для «большой литературы»: домашнее насилие, тело, беременность и роды, изменения тела после рождения ребенка, ментальное здоровье, расстройства пищевого поведения, внешность, сексуальность. А как обстоит дело в Китае?

— В Китае тема тела тоже очень важна. Около 20 лет назад появились молодые писательницы, которые начали писать о женском теле и сексуальном удовольствии. Некоторые их книги были запрещены — их сочли слишком откровенными.

И мне кажется, последствия этого ощущаются до сих пор. Молодая писательница, которая сегодня хочет писать о теле или сексе, помнит этот опыт. Где-то внутри остается страх: если я буду об этом писать, меня могут запретить, читатели отвернутся от меня, мою книгу больше не захотят читать. Это серьезное препятствие для женщин, которые хотят писать о собственном теле и сексуальности.

 

— Мне кажется, это связано с общим опытом нашего поколения — женщин чуть за 40. Нас учили: нужно получить образование, стать самостоятельной, независимой, сделать карьеру. Но никто при этом не отменял прежних требований: ты должна быть хорошей матерью, хорошей женой, заботиться о доме. Насколько это двойное давление ощущает современная китайская женщина?

— Очень сильно. И здесь у нашего поколения в Китае есть особая история: мы выросли в условиях политики одного ребенка. Мы были единственными детьми в семье, поэтому родители возлагали на нас огромные надежды. Но одновременно это давало нам своего рода привилегию: если ребенок в семье один, родители вкладывают в него все, независимо от того, мальчик это или девочка. 

Поэтому девочки моего поколения в детстве даже получили преимущество. От нас ждали не меньше, чем от сыновей. Нам говорили: ты должна хорошо учиться, получить образование, состояться, ты ничем не хуже мальчиков.

А потом женщина выходит замуж — и внезапно обнаруживает огромный разрыв между тем, чему ее учили, и реальностью. Потому что появляются дети, семья и традиционные женские обязанности. И основная домашняя нагрузка по-прежнему ложится на женщину.

— Исследователи современного Китая говорят о career-fertility countdown — обратном отсчете между карьерой и деторождением: время активной карьеры практически совпадает с периодом, когда общество и биология требуют решить вопрос о материнстве. При этом в современном обществе очень выросли требования к «хорошему родительству»: ты должен обеспечить ребенку достойный уровень жизни, всестороннее развитие, качественное образование, постоянное внимание. В итоге китаянки все позже решаются на ребенка, они боятся не справиться. Насколько это соответствует действительности?

— Очень многое зависит от того, где ты живешь: в большом городе или в сельской местности. В крупных китайских городах давление действительно огромное.

Нужно решить, где жить, как оплачивать жилье, какое образование дать ребенку. Все это очень дорого. Поэтому женщины откладывают рождение детей, иногда очень надолго. Но даже если ты решаешь родить ребенка позже, проблемы никуда не исчезают. Кто будет за ним ухаживать? Бабушка и дедушка? Няня?

 

И именно поэтому мне захотелось писать о нянях. Европейцы иногда спрашивают меня, почему в Китае так распространены няни? Это в каком-то смысле давняя традиция, но сегодня стоимость такого труда тоже сильно выросла. Поэтому для рождения ребенка семье требуется все более серьезная экономическая база.

Фото предоставлено книжным магазином «Подписные издания»

— Существуют ли в современном Китае социальные лифты и одинаково ли они работают для мужчин и женщин?

— Мне кажется, сейчас разница между мужчинами и женщинами уже не так велика — потому что молодые люди вообще практически не видят пути, который позволил бы им выйти из своего социального класса. Для молодого поколения это почти невозможно.

В Китае сейчас очень популярно выражение «лежать плашмя» — tang ping. Это означает: я выхожу из соревнования. Я больше не хочу конкурировать, потому что не вижу в этом смысла. Это очень трагическая ситуация для целого поколения.

Раньше в Китае существовал очень понятный путь. После школы ты сдавал итоговый экзамен — чрезвычайно важный, и высокий результат во многом определял твое будущее. Это воспринималось как довольно справедливая система: если ты много работаешь, хорошо сдаешь экзамен, поступаешь в хороший университет, у тебя появляется шанс на хорошую работу и другую жизнь.

Сегодня эта связь разрушилась. Ты можешь получить очень высокий балл, окончить хороший университет — и все равно не найти хорошей работы. Молодые люди начинают понимать: что бы они ни делали, их положение может не измениться. Поэтому они говорят: зачем тогда вообще участвовать в этой гонке? Лучше «лечь плашмя», немного расслабиться и отказаться от бесконечной конкуренции.

Это относится в том числе к няням и другим работникам сферы слуг, о которых я пишу в Women, Seated. Все большие китайские города существуют благодаря огромному количеству обслуживающего персонала, но сами эти люди как будто не являются настоящей частью города. Им приходится оставлять свои семьи и работать в одиночку в мегаполисе 20, иногда 30 лет. Это невероятно тяжелая жизнь. Раньше человек соглашался на нее, потому что надеялся закрепиться в большом городе и изменить свое положение. Сейчас многие понимают, что это почти невозможно. Поэтому появляется обратная тенденция: люди предпочитают вернуться в родные места, потому что разница в возможностях уже не кажется достаточной, чтобы оправдать такую цену.

— Литература сегодня может быть профессией? Китайский писатель может жить только на доход от книг или ему необходима другая работа — преподавание, журналистика, редактура?

— Мне очень повезло, потому что я начала литературную карьеру совсем молодой, это было другое время. Тогда в Китае было гораздо больше читателей. У нас огромное население, и мое поколение очень хотело чего-то нового — хотело читать новую литературу. Это было хорошее время для писателей. Сейчас оно закончилось.

Читателей стало гораздо меньше. Молодые люди смотрят TikTok и другие короткие видео. Поэтому писателю очень трудно жить исключительно литературным трудом.

Я сама преподаю в университете. Это моя постоянная работа. Я веду курс креативного письма, разговариваю со студентами, читаю их тексты. Для меня лично это хороший баланс. Преподавание заставляет меня читать, думать о литературе и о собственном письме, а не просто каждый день сидеть в кабинете и пытаться что-то написать.

 

Теоретически, если бы я выпускала по книге каждый год, возможно, я могла бы жить только литературой. Но невозможно заставить писателя ежегодно заканчивать книгу. Я предпочитаю писать медленно, в собственном ритме. А значит, мне нужна другая работа.

— Сегодня писателю недостаточно просто написать книгу: от него ждут публичности, социальных сетей, выступлений, постоянного общения с читателем. В России автор все чаще должен быть еще и главным продюсером собственной книги. В Китае происходит то же самое?

— Да, происходит. Но я стараюсь участвовать в этом как можно меньше. Мне кажется опасной слишком короткая дистанция между писателем и читателем. Ты получаешь огромное количество откликов от самых разных людей. И если начинаешь слишком сильно зависеть от этих комментариев, уже не можешь писать по-своему. Поэтому я стараюсь сохранять дистанцию.

В социальных сетях могу рассказывать о путешествиях, о том, что читаю, но не хочу получать слишком много непосредственных реакций на свои книги, особенно когда только что закончила работу.

Через несколько лет мне уже легко читать любые комментарии. Книга закончена, между нами появилась дистанция. Но когда текст совсем свежий или я еще над ним работаю, чужая реакция может слишком сильно на меня подействовать.

— У вас есть семья и сын, и я хочу задать немного личный вопрос. В семье Толстого все понимали, что он великий писатель, ему нужны кабинет, тишина, время, возможность закрыть дверь. А возможно ли такое для современной женщины-писательницы? Вы можете спокойно сказать: «Я работаю, меня нельзя сейчас трогать»?

— Это действительно очень трудно. Почти невозможно просто закрыть дверь и сказать: «Мне нужно это время, оставьте меня одну». Ребенку ты все время нужна, очень сложно сказать ребенку «нет».

Даже если у тебя есть няня, проблема не исчезает. У меня была няня, но мне всегда казалось неправильным просто передать ей абсолютно все. Поэтому ты постоянно пытаешься понять, где проходит граница между материнством и твоей собственной жизнью — в моем случае жизнью писательницы.

 

Я до сих пор с этим борюсь. Каждая моя поездка становится внутренним испытанием. Иногда я ловлю себя на том, что должна объяснить самой себе: «Я уехала по работе. Я не развлекаюсь. Я работаю». Но потом думаю: а почему я вообще должна это доказывать? Почему я не могу поехать куда-то просто ради удовольствия? Почему мне обязательно нужно оправдание, что я работаю?

У мужчин все устроено иначе. Им не нужно никому обещать: «Я не развлекаюсь, я работаю». От отца требуется сделать лишь немного больше обычного — и дети уже счастливы и благодарны: папа сделал что-то дополнительное. А от матери ожидают, что она всегда будет делать максимум. Это совершенно разные социальные роли.

— Ваш муж тоже писатель. Значит, вам обоим необходимо время для работы. Получается ли делить его поровну?

— Это действительно испытание для всей семьи. И здесь я очень отчетливо вижу различие. Для мужчины все достаточно просто: ему нужно работать — и он работает. Я же сначала думаю о ребенке. Я чувствую ответственность за его жизнь, учебу, множество деталей. Муж иногда говорит мне: «Не волнуйся об этом». Но я не знаю, как не волноваться.

Может быть, это уже моя собственная проблема: я беспокоюсь о множестве мелочей, о тонких вещах, которые другой человек может искренне просто не замечать. Но мне кажется, это и есть часть материнства.

— И еще есть невидимая работа: мужчина иногда говорит: «Почему ты просто не сказала мне, что это нужно сделать?» Но ведь заметить, что это нужно сделать, подумать об этом, попросить другого, а потом проверить — тоже работа.

— Да, именно. Но при этом материнство многому меня научило. Например, только став матерью, я гораздо лучше поняла собственную мать. Иначе я бы, наверное, никогда не осознала, сколько всего она для меня делала. Материнство становится способом приблизиться к собственной матери. Элена Ферранте однажды писала о том, как важно иметь дочь: возникает словно замкнутый круг, цепочка поколений. У нее три дочери.

 

У меня сын, и это немного другой опыт. Иногда быть матерью мальчика очень трудно, потому что внутри тебя сталкиваются две роли. Например, мой сын поссорился с девочкой и жалуется: «Почему она все время плачет?» И я должна посмотреть на ситуацию его глазами. Но ведь я сама когда-то была маленькой девочкой. Я знаю и ее сторону. Иногда я даже чувствую, будто предаю женщин ради этого маленького мальчика.  

— Если посмотреть на женщин вашего поколения — образованных, профессионально состоявшихся, имеющих гораздо больше возможностей, чем их матери, — стали ли они в итоге свободнее?

— Возможностей действительно стало больше. Но вместе с ними выросло и количество решений, которые женщина должна принять, и цена каждого из них. Учиться, работать, выходить или не выходить замуж, рожать или не рожать, когда принимать решение о декрете, как совмещать материнство и профессию, кто будет заботиться о ребенке, как сохранить собственную жизнь. В молодости кажется, что свобода — это просто возможность выбирать. С возрастом начинаешь понимать, что свобода — это еще и необходимость жить с последствиями каждого выбора.

— Герои «Кокона» — оба единственные дети в семье. Можно ли сказать, что в условиях политики одного ребенка дружба для вашего поколения приобретала особое значение? Что человек искал в друге еще и отсутствующего брата или сестру?

— Да. Мне кажется, Ли Цзяци и Чэн Гун одновременно брат и сестра, друзья и в каком-то смысле влюбленные. Они очень изолированы. Над каждым из них висит огромная тень семьи, и оба невероятно одиноки. Поэтому только друг с другом они могут разделить это одиночество. Мне хотелось создать между этими двумя детьми связь, которая была бы глубже обычной дружбы и даже обычного родства.

Возможно, я сама искала чего-то подобного в собственном детстве. Я принадлежу к тому же поколению времен политики одного ребенка и тоже была единственным ребенком в семье. Мне очень хотелось, чтобы рядом был кто-то, с кем можно разделить секреты и эту огромную семейную тень. Но такого человека у меня не было. Наверное, поэтому мне пришлось придумать его — словно создать еще одну себя, вместе с которой можно исследовать семейные тайны.

— Знаете, у меня был неожиданный преподавательский опыт, связанный с вашим романом. Когда «Кокон» оказался в коротком списке премии «Ясная Поляна», я дала своим иностранным магистрантам, большинство из них были из Китая, для анализа рецензию The Guardian на ваш роман. И один студент был настолько возмущен самим заданием, что отказался отвечать и даже пожаловался в деканат. Я до сих пор не до конца понимаю, что именно вызвало такую реакцию. У вас есть объяснение?

 

— Я могу это понять. В Китае действительно есть группа молодых людей, которая именно так относится к теме Культурной революции. Они словно хотели бы стереть эту часть истории, оставить ее где-то в учебнике и больше к ней не возвращаться.

При этом нельзя сказать, что «Кокон» запрещен. Он выходил в Китае дважды: впервые около десяти лет назад, а затем был переиздан примерно два года назад, с небольшими изменениями. О Культурной революции в Китае можно говорить. Но проблема в том, что часть молодого поколения действительно очень мало знает об этом периоде. И некоторые просто не хотят к нему приближаться. Само обращение к этой теме они могут воспринимать почти как личное оскорбление. Даже если ты просто называешь факты и никак их не преувеличиваешь, найдутся люди, которые не хотят ни знать об этом, ни слышать.

— «Кокон» был в коротком списке «Ясной Поляны» в 2023 году, после того как награду получил роман «Братья» Юй Хуа. Он родился в 1960 году и непосредственно застал Культурную революцию, а вы родились уже после нее. Как временная дистанция влияет на восприятие одного и того же исторического события?

— В Китае иногда говорят: «Ты не пережил Культурную революцию, значит, не имеешь права о ней писать». Мне это кажется очень странным. Получается, что историю имеют право описывать только непосредственные свидетели? Тогда после смерти свидетелей история вообще перестает кому-либо принадлежать, а следующие поколения уже никак с ней не связаны.

Если рассуждать так, нам сегодня не нужно писать и о Второй мировой войне. Но, например, немецкие писатели следующих поколений продолжают говорить о наследии Второй мировой. История ведь не заканчивается в тот момент, когда заканчивается историческое событие. Я сама очень отчетливо ощущала последствия Культурной революции в детстве. Они проявлялись в том, как мои родители говорили о прошлом, в том, насколько люди не доверяли соседям, насколько незащищенными себя чувствовали. Это прямые последствия той эпохи.

 

Поэтому мне хотелось не только изобразить сам период Культурной революции, но и показать, как он повлиял на мое поколение. И в каком-то смысле нам действительно видно это яснее: мы уже знаем цену, которую пришлось заплатить, и можем увидеть, как произошедшее сформировало наше собственное детство.

— Какие книги сформировали вас как писательницу?

— Их очень много. Если говорить только о русской литературе, список получится длинным: Достоевский, Толстой, Чехов, Набоков, многие русские поэты. Все они на меня повлияли. Но, пожалуй, отдельно я назову Чехова.

Я очень многому научилась у его рассказов. Например, есть рассказ «Красавицы». Это очень простая проза, почти без сюжета, но ты чувствуешь, что внутри нее каким-то образом содержится все: и искусство, и жизнь. Во время преподавания я разбирала этот рассказ несколько раз, возвращалась к нему через год или два — и каждый раз находила что-то новое.

Мне очень нравятся и пейзажи у Чехова. В современной китайской прозе пейзажу обычно уделяют гораздо меньше внимания: она часто сосредоточена на городской или домашней жизни. А в русской литературе даже через очень небольшой рассказ перед тобой вдруг открывается огромное пространство. Мне это очень близко.

— Вы упомянули влияние русской литературы и на роман «Кокон». В чем оно проявилось?

— Например, в структуре длинных монологов. Мне кажется, русская литература приучила читателя выдерживать очень длинный монолог героя. Возможно, сегодня у читателей уже меньше терпения, но раньше это было совершенно естественно. Достоевский для меня вообще король монолога. Поэтому, когда я работала над монологической структурой «Кокона», влияние русской литературы, безусловно, присутствовало.

— А насколько важен для вас сам образ кокона? 

— Для меня это важно. Во французском переводе роман, например, назвали Le Clou — «Гвоздь». Потому что во Франции слово «кокон» вызывает скорее ощущение чего-то уютного, комфортного: хорошо находиться внутри своего кокона.

Но для меня это совсем не тот смысл. Кокон — это состояние, в котором ты заперт и из которого тебе необходимо вырваться. Одновременно это образ трансформации: из кокона появляется бабочка. Поэтому эта метафора для меня очень важна. И мне нравится, что в русском языке она работает примерно так же, как в китайском.