К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего браузера.

Как писательница Лидия Чуковская хранила память о репрессиях и защищала диссидентов

Лидия Чуковская, Симеиз. 1929 год (Фото: общественное достояние)
Лидия Чуковская, Симеиз. 1929 год (Фото: общественное достояние)
Лидия Чуковская с детства была окружена писателями и поэтами, которые дружили с ее отцом Корнеем Чуковским. В подростковом возрасте она помогала ему с переводами, а после учебы в институте работала редактором под руководством Самуила Маршака. Еще в студенчестве, узнав на личном опыте, что такое репрессии, она посвятила значительную часть своей жизни и литературного труда сохранению свидетельств о Большом терроре и поддержке опальных деятелей культуры, среди которых были Солженицын и Бродский. Forbes Woman рассказывает о жизни Лидии Чуковской

В конце 1930-х 32-летняя Лидия Чуковская начала повсюду носить с собой исписанную школьную тетрадь, боясь оставить ее без присмотра. То, что было внутри, могло навлечь опасность и на автора, и на тех, кто помогал скрывать рукопись. Это была повесть «Софья Петровна» — одно из немногих художественных произведений о репрессиях, написанных прямо в разгар террора, а не годы спустя.  

О репрессиях Чуковская знала не понаслышке: она пережила арест, ее муж был расстрелян, произведения ее отца Корнея Чуковского запрещались. Соединив литературный талант и желание запечатлеть происходившее вокруг, она оставила наследие, ставшее свидетельством об эпохе. 

Telegram-канал Forbes Woman
Про женщин, которые меняют мир
Подписаться

Литературное детство

Лидия Чуковская (Корнейчукова) родилась в 1907 году в семье литературного критика, будущего знаменитого детского писателя Корнея Чуковского. Ее детство прошло в финском поселке Куоккала (сейчас — Репино в Ленинградской области) в окружении творческой интеллигенции. В их доме постоянно бывали Александр Блок, Леонид Андреев, Федор Шаляпин, Владимир Короленко. Одним из частых гостей семьи был Владимир Маяковский. «В 1915 году Маяковский нарисовал меня: было мне тогда восемь лет; он чувствовал, вероятно, с какой жадностью я его слушаю», — делилась Лидия Чуковская в книге «Памяти детства: Мой отец Корней Чуковский». 

Уже в 15 лет Лидия помогала отцу редактировать переводы. «Сейчас Лида взяла у меня перевод Синклера, исполненный Гаусман, и чудесно стала редактировать его. Подумать только, что 15-летняя девочка исправляет работу пожилой квалифицированной переводчицы», — вспоминал Корней Чуковский в своем дневнике в 1922 году. 

Корней Чуковский с детьми (Фото Всеволода Тарасевича)

Спустя четыре года Чуковская впервые столкнулась с репрессиями. В 1926 году ее, студентку отделения словесности государственных курсов при Институте истории искусств, арестовали по обвинению в составлении антисоветской листовки. Оказалось, что подруга без ее ведома перепечатала текст листовки на пишущей машинке Корнея Чуковского. Подругу Чуковская сдавать не стала, но та признала свою вину на первом же допросе. Саму Чуковскую приговорили к трем годам ссылки и отправили в Саратов. Корней Чуковский поднял свои связи в столице, и благодаря его хлопотам через 11 месяцев Лидии разрешили вернуться домой. 

 

В 1928 году она начала работать редактором в ленинградском отделении Детиздата под руководством Самуила Маршака. Именно там печатались детские произведения обэриутов Даниила Хармса и Александра Введенского, выходили книги с рисунками основоположника советской школы детской иллюстрации Владимира Лебедева. «Уходили мы из Дома Книги на Невском или из кабинета Маршака на углу Литейного и Пантелеймоновской лишь с первым робко-дребезжащим звоночком утреннего трамвая. Синтаксическая оплошность или даже простая опечатка воспринималась им [Маршаком]  как катастрофа, количество же рабочих часов в счет не шло. Маршак утверждал, что в детской книге недопустима ни одна опечатка, и имел прескверную способность открывать новоизданную книжку именно на той единственной странице, где эта единственная опечатка наличествовала», — пишет Чуковская в своей автобиографической повести «Прочерк». Параллельно с работой редактором она сочиняла повести для детей, публикуя их под псевдонимом Алексей Углов. 

Самуил Маршак мечтал выпускать для подростков увлекательную научно-популярную литературу и считал, что интересно рассказать о науке может только ученый, который сам непосредственно проводит исследования и совершает открытия. Так, в редакции появился физик-теоретик Матвей Бронштейн, который позже стал мужем Чуковской. «Совместный литературный труд был для нас чем-то вроде свадебного путешествия. Все серьезнее и глубже узнавали мы друг друга», — вспоминала она.  

 

Однако в 1937 году редакция Детиздата была разгромлена: Союз писателей объявил созданный Маршаком коллектив «вредительской группой, орудовавшей в детской литературе», а его сотрудников — «врагами народа». Матвей Бронштейн был арестован и приговорен к десяти годам лагерей без права переписки и с конфискацией имущества. Следующие месяцы Чуковская провела в очередях в тюрьмы Ленинграда и Москвы. Лишь спустя два года она узнала, что мужа расстреляли еще в феврале 1938 года. 

Фиксация реальности

Арест и гибель Бронштейна подтолкнули Лидию Чуковскую начать фиксировать происходившее вокруг. Повесть «Софья Петровна» она писала зимой 1939–1940 годов. «Тридцать седьмой рвался из меня наружу. Повесилась бы, если бы вольно или невольно не закрепила на бумаге пережитое. Покончила бы с собой, как кончают предатели. Писала я не о Мите и не о себе, но продиктовано было каждое слово Митиной судьбою», — делилась она позже. 

В книге показана психология обычного человека — типичной советской служащей, чей сын-комсомолец внезапно оказывается «врагом народа». Героиня пытается примирить свою веру в государство с чудовищной реальностью. Чуковская стремилась как можно точнее запечатлеть события в стране. В предисловии она пишет: «Я смотрела на нее не столько как на повесть, сколько как на свидетельское показание, уничтожить которое было бы бесчестно».

Лидия Чуковская «Софья Петровна»

Риск был колоссальным. Однажды Чуковская пригласила для чтения повести восемь надежных человек, но вместе с ними пришел девятый, незваный гость. По ее словам, он не был предателем или доносчиком, но оказался слишком болтлив. Слухи быстро распространились и к концу 1940 года достигли ленинградского НКВД. На допросах следователи начали открыто расспрашивать знакомых Чуковской про «некий документ о тридцать седьмом». Писательница позже удивлялась, что, узнав о рукописи, власти не арестовали и не расстреляли ее сразу, а затеяли предварительное расследование.

Разумеется, дома этот текст она не держала: единственный экземпляр — обычную школьную тетрадь, страницы в которой пронумеровала ее маленькая дочь Елена, — передала на хранение своему другу. Рукопись пережила блокаду, в то время как друг погиб от голода. Пока Чуковская находилась в эвакуации — сначала в Чистополе в Татарстане, потом в Ташкенте — текст сохранили друзья семьи. Впервые повесть была опубликована в Париже в 1965 году (изначально под названием «Опустелый дом»), в 1966-м — в США,  а на родине — лишь в 1988 году в журнале «Нева».

 

Стояние в тюремных очередях во время ареста мужа сблизило Чуковскую с Анной Ахматовой, чей сын Лев Гумилев тоже находился в заключении. В 1938 году Чуковская начала вести дневник своих встреч с поэтессой, который позже превратился в монументальные «Записки об Анне Ахматовой» в трех томах. 

В условиях постоянной угрозы обысков и арестов Чуковская разработала свою собственную систему кодирования: в дневнике она подробно описывала разговоры того времени, но опускала их главное содержание, оставляя «какой-нибудь знак, намек, какие-нибудь инициалы для будущего…». Например, НКВД она называла Петром Ивановичем. Ахматова же, не решаясь читать «Реквием» даже шепотом, внезапно обрывала разговор, громко произносила нейтральную фразу (например, «Хотите чаю?»), писала строфы на клочке бумаги и протягивала их Чуковской. Та запоминала стихи наизусть, после чего Ахматова немедленно сжигала бумагу в пепельнице. 

Поддержка опальных

В 1960-х Лидия Чуковская стала одним из самых заметных голосов, выступавших в поддержку диссидентов. Она начала писать «открытые письма»: например, в 1966 году обратилась к Михаилу Шолохову, который на съезде партии выразил сожаление, что писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля посадили в тюрьму, а не расстреляли «по законам военного времени». В письме Чуковская настаивала: «Литература уголовному суду неподсудна… Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря». Она направила письмо в разные газеты, но ни одна его не напечатала — письмо распространяли через самиздат. 

Во время процесса над Иосифом Бродским Лидия Чуковская направляла письма в официальные инстанции, добиваясь освобождения поэта. Когда началась кампания против Александра Солженицына, она пригласила его пожить на даче отца в Переделкине, и писатель провел там последнюю зиму перед высылкой — с октября 1973 по февраль 1974 года. Тогда же, в 1973-м глава КГБ Юрий Андропов написал записку, в которой предлагал Союзу писателей отказать Чуковской в создании музея на даче Корнея Чуковского после смерти отца. Благодаря заступничеству академика Дмитрия Лихачева дом, который хотели передать другим литераторам, удалось сохранить за наследниками Чуковского, но официальный статус музея он получил лишь в 1994 году.

Лидия Чуковская. Переделкино, 1967 год (Фото: общественное достояние)

Заступилась Лидия Чуковская и за физика Андрея Сахарова. Летом 1973 года Сахаров дал интервью корреспонденту шведского радио и телевидения. На вопрос о том, в чем он видит главные недостатки советского общества, ученый ответил: «В несвободе, в бюрократизации управления, в том, что это управление крайне неразумно и страшно эгоистично. Это классово-эгоистическое управление, которое преследует, в сущности, только одну цель: сохранить этот строй, сохранить видимость благополучия при очень неблагоприятном внутреннем положении». После этого в советской прессе началась организованная кампания против академика. В газете «Правда» было опубликовано коллективное письмо 40 членов Академии наук СССР с осуждением деятельности ученого.

В ответ Чуковская написала статью «Гнев народа», где разобрала сам механизм создания фальшивого общественного возмущения: когда люди по указанию сверху гневно осуждают тексты и выступления, которых сами никогда не читали. Советская пропаганда, по убеждению Чуковской, действовала как яд — и единственным противоядием могла быть только правда, донесенная до как можно большего числа людей. Опубликовать статью в СССР было невозможно, и Чуковская прибегла к единственному доступному каналу — зарубежным СМИ. «Я срочно вручила ее американскому корреспонденту: мне необходимо было, чтобы противоядие возможно скорее любыми средствами достигло отравленных. Я понадеялась на радиостанцию «Голос Америки» (организация признана в России иноагентом. — Forbes Woman). Я не ошиблась. Статья моя достигла слуха многих миллионов обманутых моих соотечественников», — вспоминала Чуковская в «Прочерке». 

9 января 1974 года ее вызвали на заседание Союза писателей. Понимая, что речь пойдет об исключении из союза, 66-летняя Лидия Чуковская взяла с собой напечатанное прощальное выступление, но от волнения выронила листы и уже не смогла закончить так, как планировала, — с цитатами из Рескина и Герцена. «С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей общей родины, Москве, неизбежны: площадь имени Александра Солженицына и проспект имени академика Сахарова», — так Чуковская завершила свою речь. Из Союза ее исключили единогласно.

Восстановление имени

Еще до исключения из Союза писателей Чуковскую отказывались публиковать под собственным именем, а после исключения и вовсе начали уничтожать память о ней. Из литературоведческих работ вымарывались ссылки на ее произведения, из энциклопедий изымались справочные статьи. Предисловия и послесловия, написанные ею для разных изданий, печатались анонимно или не печатались вовсе. Ее имя исчезло из библиографических указателей и сносок — так, будто редактора, критика и прозаика Лидии Чуковской никогда не существовало. Сама она называла это «заталкиванием в небытие». В то же время тексты Чуковской постоянно оказывались в самиздате и публиковались за рубежом. Так, в 1972 году в Нью-Йорке вышла ее автобиографическая повесть «Спуск под воду» о новом витке репрессий в СССР в 1950-х. 

 

Спустя 15 лет, в феврале 1989-го, в разгар горбачевской гласности партком и тот же Союз писателей единогласно отменили решение об исключении писательницы («столь же единогласно, сколь исключали», отмечала сама Чуковская). Отношение к ней переменилось: в 1990 году писательница получила премию имени Андрея Сахарова «За гражданское мужество писателя», ее книги начали активно издаваться в России, а за «Записки об Анне Ахматовой» летом 1995 года она получила Государственную премию.

Чуковская умерла в 1996 году в возрасте 88 лет, оставив после себя уникальный документальный архив и репутацию человека, для которого сохранение исторической памяти было важнее личной безопасности.