К сожалению, сайт не работает без включенного JavaScript. Пожалуйста, включите JavaScript в настройках вашего броузера.

Промах Гитлера: почему создатель атомной бомбы Оппенгеймер критиковал пакт с СССР

Роберт Оппенгеймер (Фото ullstein bild via Getty Images)
Роберт Оппенгеймер (Фото ullstein bild via Getty Images)
Пакт Молотова-Риббентропа в 1939 году сбил с толку многих людей, питавших симпатии к коммунизму. В их числе, по всей видимости, был и создатель атомной бомбы Роберт Оппенгеймер. Его полную и подробную биографию рассказывают американские историки Мартин Дж. Шервин и Кай Берд в книге «Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея», которая в мае выходит в издательстве АСТ. Книга завоевала Пулитцеровскую премию и легла в основу нового фильма Кристофера Нолана. С разрешения издательства Forbes Life публикует отрывок о политических воззрениях создателя атомной бомбы

Двадцать четвертого августа 1939 года Советский Союз потряс мир заявлением о заключении пакта о ненападении с гитлеровской Германией. Неделей позже началась Вторая мировая война. Комментируя эти судьбоносные события, Оппенгеймер писал коллеге-физику Вилли Фаулеру: «Я знаю, что Чарли [Лауритсен] меланхолично заявит о нацистско-советском пакте “а ведь я предупреждал”, однако я пока не делаю никаких ставок на исход этого фокуса, разве что на то, что немцы глубоко влезут в Польшу. Это дурно пахнет».

Ни одно событие не вызвало в кругах левой интеллигенции таких ожесточенных споров, как заключенный нацистами и Советами в августе 1939 года пакт о ненападении. В Америке многие коммунисты вышли из рядов партии. По слишком мягкому выражению Шевалье, советско-германский пакт «заставил растеряться и расстроиться множество людей». Сам Шевалье сохранил лояльность партии и защищал пакт как необходимое стратегическое решение. В августе 1939 года он и еще четыреста человек подписали открытое письмо, опубликованное в сентябрьском номере 1939 года журнала «Советская Россия сегодня», резко обличающее «фантастическую ошибочность утверждения, что СССР и тоталитарные государства практически ничем не отличаются друг от друга». Имя Оппенгеймера в списке подписантов не значилось. По словам Шевалье, именно осенью 1939 года «Опье проявил себя впечатляющим и успешным аналитиком. <...> Опье в простом и ясном виде представлял факты и аргументы, имеющие убедительную силу и развеивающие недобрые предчувствия». В то время как коммунисты вдруг резко потеряли популярность даже в кругах калифорнийских интеллигентов, Оппенгеймер, по отзывам Шевалье, терпеливо объяснял, что германо-советский пакт является не столько альянсом, сколько вынужденным договором, продиктованным соглашательством Запада с Гитлером в Мюнхене.

Шевалье был глубоко озабочен волной военной истерии, превращавшей «искушенных либералов в реакционеров, а любителей мира в милитаристов». Возвращаясь однажды после полуночи домой со встречи в Лиге американских писателей, Шевалье заскочил к Оппенгеймеру. Роберт еще не ложился и работал над лекцией по физике. Когда хозяин предложил ему выпивку, Хок попросил у него помощи с редактированием антивоенного памфлета, поддержанного Лигой. Уступив просьбе, Роберт сел и прочитал черновик. Закончив, встал и заявил: «Не годится». Он усадил Шевалье за пишущую машинку и начал диктовать новый вариант. Через час Хок ушел с «совершенно другим текстом».

 

Роберт не состоял в Лиге американских писателей, редактирование памфлета было всего лишь дружеской услугой. Новая редакция памфлета страстно призывала не втягивать Америку в войну на европейском континенте. Не исключено, что Роберт помог отредактировать еще два похожих памфлета — в феврале и апреле 1940 года. Оба имели заголовок «Отчет перед нашими коллегами» и подпись — «Факультетский комитет университета, Коммунистическая партия Калифорнии». Цель памфлетов состояла в объяснении последствий войны в Европе. В университеты Западного побережья было разослано более тысячи экземпляров.

По сведениям Шевалье, Оппенгеймер не только написал черновик, но и заплатил за печать и распространение памфлетов. Неудивительно, что их обнаружение вместе с утверждениями Шевалье сделали их предметом пересудов о том, состоит ли Роберт в Компартии. Гордон Гриффитс подтвердил высказывание Шевалье, что Оппенгеймер принимал участие в подготовке этих памфлетов. «Они были напечатаны на дорогой бумаге, несомненно, оплаченной Оппи. Он был не единственным автором, но очень ими гордился. <...> Очищенный от партийного жаргона текст читался элегантно и аргументированно».

 

«Вспыхнувшая в Европе война, — говорилось в памфлете от 20 февраля 1940 года, — кардинально изменила ход нашего собственного политического развития. За последний месяц с “Новым курсом” происходили странные вещи. Мы наблюдали за тем, как его атакуют и как все более и более уверенно от него отказываются. Движение за демократический фронт вызывает среди либералов все больший упадок духа, а травля красных превратилась в общенациональный спорт. Реакция мобилизовалась».

В интервью Шевалье уверял, что язык памфлета определенно принадлежит Оппенгеймеру. «Его стиль узнаваем. У него есть характерные обороты, характерные словечки. “Все более и более уверенно” — это очень для него типично. Слово “уверенно” редко встретишь в таком контексте». Утверждения Шевалье — слишком зыбкое основание, чтобы положительно приписать авторство памфлета Оппенгеймеру, однако допускают вывод, что Роберт приложил руку к редактированию черновика. Возможно, «все более и более уверенно» — типичное для Оппенгеймера выражение, тем не менее многие другие части памфлета совершенно не напоминают его стиль.

Что конкретно предлагали эти «отчеты»? В первую очередь защитить «Новый курс» и входящие в него социальные программы:

 

На Коммунистическую партию нападают за ее поддержку советской политики. Однако даже полное истребление партии не отменит этой политики. Оно лишь заглушит голоса, самые здравые голоса, выступающие против войны между Соединенными Штатами и Россией. Реальная мишень нападок, ее предназначение — внести сумятицу в стан демократических сил, раздавить профсоюзы в целом и Конгресс производственных профсоюзов в частности, дать предлог, чтобы урезать помощь, отбросить великие программы по сохранению мира, безопасности и занятости — основу движения к единому демократическому фронту.

Шестого апреля 1940 года факультетский комитет университета Коммунистической партии Калифорнии выпустил еще один «Отчет перед нашими коллегами». Как и раньше, автор не был указан. И опять Шевалье утверждал, что Оппенгеймер был одним из анонимных авторов памфлета.

Элементарным мерилом качества общества является его способность к сохранению жизни своих членов. Оно должно обеспечить им возможность прокормиться и оградить себя от насильственной смерти. Нынешняя безработица и война представляют собой такую серьезную угрозу благополучию и безопасности членов нашего общества, что многие задаются вопросом, насколько общество способно выполнять свои основные обязанности. Коммунисты требуют от общества намного большего: они требуют возможностей, дисциплины и свободы, характерных для высокоразвитых культур прошлого, для каждого человека. Сегодня благодаря нашим знаниям и силе мы знаем: ни одна культура, основанная на ущемлении возможностей, на безразличии к нуждам человека, не может быть ни честной, ни продуктивной.

Как и в феврале, главной темой отчета являлось внутреннее положение. Памфлет анализировал страдания миллионов безработных и критиковал решение калифорнийских и федеральных демократов сократить бюджет на благотворительные расходы. «Сокращение пособий и одновременное увеличение бюджета на вооружения связаны не только арифметическими факторами. Отказ Рузвельта от программы социальных реформ, нападки на рабочее движение вместо прежней его поддержки, подготовка к войне — все это явления одного порядка». С 1933 по 1939 год, как утверждал памфлет, администрация Рузвельта «проводила политику социальных реформ». Но с августа 1939 года «не было предложено ни одной меры прогрессивного направления... а прошлые меры не получили защиты от нападок реакционеров». Если раньше администрация Рузвельта выражала «омерзение» выходками комиссии нижней палаты по расследованию антиамериканской деятельности, возглавляемой Мартином Дайсом, то теперь она «обхаживала» реакционеров. Если раньше защищала профсоюзы, гражданские свободы и права безработных, теперь вела атаку на таких лейбористских лидеров, как Джон Л. Льюис, и тратила деньги на оружие.

Даже сам Рузвельт, которого авторы памфлетов прежде считали «довольно прогрессивным», превратился для них в «реакционера» и «поджигателя войны». Эту метаморфозу вызвала война в Европе. «Все считают и притом реально, что после окончания войны в Европе установится социализм и Британская империя канет в прошлое. Мы считаем, что Рузвельт берет на себя роль хранителя старого европейского порядка и планирует, если потребуется, использовать богатство и людей нашей страны, чтобы добиться своей цели».

 

Если Оппенгеймер имел отношение ко второму памфлету, то напрашивается вывод, что рациональность стиля изменила ему. Неужели он всерьез считал Рузвельта «поджигателем войны»? Единственное упоминание президента в переписке Оппенгеймера того периода наводит на мысль, что он был разочарован поведением ФДР, но был далек от выступлений против него. Если Оппенгеймер действительно участвовал в написании черновика памфлета, то его слова указывают, что он был больше всего обеспокоен внутренней политикой США в то время, как мир находился на грани великой катастрофы.

К концу 1930-х годов Оппенгеймер был старшим научным сотрудником, профессором и заметной публичной фигурой. Он выступал с речами на политические темы и подписывал общественные воззвания. Его имя мелькало в местной прессе. Сан- Франциско разрывали полярные противоречия. Стачки докеров ожесточили и крайне правых, и крайне левых. Когда начался откат к консерватизму, Оппенгеймер тонко почувствовал, что его политическая деятельность бросает тень — реально или потенциально — на репутацию университета. Весной 1941 года он по секрету сказал коллеге по Калтеху Вилли Фаулеру: «Я могу потерять работу... потому что Калифорнийский университет на следующей неделе начинает расследование радикализма, и, говорят, в комиссию входят отнюдь не джентльмены, и я им не нравлюсь».

«Калифорнийский университет был легкой мишенью, — заметил бывший выпускник Мартин Д. Кеймен. — И Оппенгеймер из-за громких выступлений и активности был на виду. Иногда, встревоженный каким-нибудь событием, он поджимал хвост и навремя замолкал. Потом что-нибудь случалось, провоцируя его... и он снова заявлял о себе. То есть никакой последовательности». Противореча утверждениям Шевалье о коммунистических симпатиях Оппенгеймера в 1940 году, другие его друзья говорили, что он разуверился в Советском Союзе. В 1938 году американская пресса постоянно писала о волне политических репрессий, организованных Сталиным против тысяч мнимых врагов в рядах советской Компартии. «Я читал о показных процессах, хотя и не очень подробно, — писал Роберт в 1954 году, — и ни разу не обнаружил ни одного довода в защиту советской системы». В то время как его друг Шевалье с радостью подписал 28 апреля 1938 года заявление в «Дейли уоркер» в поддержку приговоров, вынесенных на московском процессе троцкистско-бухаринским «предателям», Оппенгеймер никогда не оправдывал смертоносные сталинские чистки.

Летом 1938 года два физика, которые провели в Советском Союзе несколько месяцев, Георг Плачек и Виктор Вайскопф, го- стили у Оппенгеймера на ранчо в Нью-Мексико. Они целую неделю вели разговоры о том, что происходило в СССР. «Россия не такая, как ты думаешь», — с ходу заявили они поначалу «скептически настроенному» Оппенгеймеру. Ученые рассказали о деле Алекса Вайсберга, австрийского инженера и коммуниста, которого внезапно арестовали всего лишь за связь с Плачеком и Вайскопфом. «Мы натерпелись страху, — рассказывал Вайскопф. — Начали звонить друзьям, а те говорят, что нас не знают». «Это намного хуже, чем ты можешь себе вообразить, — говорил Вайскопф. — Это — трясина». По наводящим вопросам Оппи можно судить, насколько его расстроило услышанное.

 

Через шестнадцать лет, в 1954 году, Оппенгеймер объяснил на слушании: «Их рассказ показался мне таким основательным, таким не фанатичным, таким правдивым, что произвел на меня большое впечатление. Он представил Россию, пусть даже на основании их неглубокого опыта, как государство чисток и террора, до нелепости отвратительного управления и многострадального народа».

Тем не менее веских причин для того, чтобы новости о сталинских злоупотреблениях заставили Роберта изменить своим принципам или пересмотреть симпатии американским левым, не было. У Вайскопфа сложилось впечатление, что Оппи «все еще в значительной степени верил в коммунизм». Роберт доверял Вайскопфу. «Он испытывал ко мне глубокую привязанность, — вспоминал Виктор, — что я находил очень трогательным». Роберт понимал, что Вайскопф, австрийский социал-демократ, рассказывал подобные вещи не из неприязни к левым. «Мы оба были предельно убеждены в целесообразности пути, ведущего к социализму».

Тем не менее Вайскопфу показалось, что Оппенгеймер был невероятно потрясен. «Я знаю, что эти беседы произвели на Роберта очень глубокое впечатление, — говорил он. — Конец этой недели стал решающей вехой в его жизни, и он мне об этом сказал. <...> В эти выходные Оппенгеймер начал отворачиваться от Коммунистической партии». Вайскопф не сомневался, что Оппенгеймер «очень отчетливо видел исходящую от Гитлера угрозу. <...> В 1939 году Оппенгеймер был очень далек от коммунистической группы».

Вскоре после разговора с Вайскопфом и Плачеком Оппенгеймер поделился своими тревогами со старой подругой Джин Тэтлок Эдит Арнстейн: «Опье пришел ко мне, потому что ему нужно было выговориться, и он понимал — разговор не скажется на моем к нему добром отношении». Он передал рассказ Вайскопфа об аресте нескольких советских физиков. Ему было трудно в это поверить, но и просто отмахнуться Роберт не мог. «Он был подавлен и возбужден, — писала впоследствии Арнстейн, — и я, пожалуй, теперь понимаю, каково ему было тогда, однако в тот момент я высмеяла его за излишнюю доверчивость».

 

Осенью друзья Оппенгеймера заметили, что он стал менее словоохотливо выражать свои политические взгляды, хотя поли- тических споров с близкими друзьями он по-прежнему не избегал. «Опье в порядке и передает привет, — писал Феликс Блох И. А. Раби в ноябре 1938 года. — Если честно, я не уверен, что вы его дожали, но, по крайней мере, он перестал громко славить Россию, что само по себе уже прогресс».

Какими бы ни были отношения Роберта с Коммунистической партией, Франклин Рузвельт и «Новый курс» всегда вызывали у него восхищение. Друзья считали его горячим сторонником Рузвельта. Эрнест Лоуренс запомнил, с каким азартом Оппи уговаривал его голосовать за Рузвельта накануне президентских выборов 1940 года. Оппенгеймер не мог поверить, что его друг все еще колеблется. В тот вечер он призывал к избранию Рузвельта на третий срок с такой страстью, что Эрнест наконец пообещал отдать свой голос за ФДР.

Политические взгляды Оппенгеймера продолжали претерпевать изменения — в основном под влиянием катастрофических военных сводок. В конце весны и начале лета 1940 года Оппи был удручен известием о крахе Франции. Летом он встретился с Хансом Бете на конференции Американского физического общества в Сиэтле. Бете симпатизировал политическим наклонностям Оппенгеймера и был потрясен «прекрасной, убедительной речью» друга о том, что захват Парижа нацистами представлял собой угрозу всей западной цивилизации. «Мы должны защитить западные ценности от нацизма, — говорил Оппенгеймер. — Но из-за пакта Молотова—Риббентропа мы больше не можем полагаться на коммунистов». Несколькими годами позже Ханс Бете сказал историку физики Джереми Бернстейну: «Он симпатизировал крайним левым в основном, как я думаю, по гуманитарным соображениям. Гитлеровско-сталинский пакт сбил с толку многих людей, питавших симпатии к коммунизму, побудив их скептически относиться к идее войны с Германией до тех пор, пока нацисты не вторглись в 1941 году в Россию. Оппенгеймер был под таким сильным впечатлением от падения Франции [которое произошло за год до нападения Германии на Россию], что оно вытеснило в его голове все остальное».

В воскресенье 22 июня 1941 года чета Шевалье и Оппенгеймер, возвращаясь на машине с пикника на пляже, услышали из радионовостей о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Шевалье запомнил слова Оппи о том, что Гитлер совершил большой промах. Выступив против Советского Союза, Гитлер «одним махом развеял опасное заблуждение, распространенное в либеральных и политических кругах, что фашизм и коммунизм якобы две различные версии одной и той же тоталитарной идеологии». Теперь западные демократии по всему миру должны приветствовать коммунистов как своих союзников. Оба считали, что такое положение вещей давным-давно назрело.

 

Мы в соцсетях:

Мобильное приложение Forbes Russia на Android

На сайте работает синтез речи

иконка маруси

Рассылка:

Наименование издания: forbes.ru

Cетевое издание «forbes.ru» зарегистрировано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций, регистрационный номер и дата принятия решения о регистрации: серия Эл № ФС77-82431 от 23 декабря 2021 г.

Адрес редакции, издателя: 123022, г. Москва, ул. Звенигородская 2-я, д. 13, стр. 15, эт. 4, пом. X, ком. 1

Адрес редакции: 123022, г. Москва, ул. Звенигородская 2-я, д. 13, стр. 15, эт. 4, пом. X, ком. 1

Главный редактор: Мазурин Николай Дмитриевич

Адрес электронной почты редакции: press-release@forbes.ru

Номер телефона редакции: +7 (495) 565-32-06

На информационном ресурсе применяются рекомендательные технологии (информационные технологии предоставления информации на основе сбора, систематизации и анализа сведений, относящихся к предпочтениям пользователей сети «Интернет», находящихся на территории Российской Федерации)

Перепечатка материалов и использование их в любой форме, в том числе и в электронных СМИ, возможны только с письменного разрешения редакции. Товарный знак Forbes является исключительной собственностью Forbes Media Asia Pte. Limited. Все права защищены.
AO «АС Рус Медиа» · 2024
16+