Хроника 1947 года: шведская писательница о том, как выглядел послевоенный мир
![Модель в жакете коллекции Christian Dior на набережной Парижа в 1947 году (Фото Dior)](https://cdn.forbes.ru/forbes-static/c/608x342/new/2023/05/1mobile-high-15ti-kopia-6466005cc49e5.jpg)
Февраль
Париж
Сейчас, 12 февраля, Кристиан словно бы рождается вновь, так он чувствует. Это — день Д, как de luxe, как Диор. Он показывает первую коллекцию под собственным именем. Гадалки в его жизни — поворотные пункты. Вспомнить хотя бы тот раз, когда Кристиан дома, в Гранвиле, участвовал в благотворительном базаре, переодетый цыганом продавал амулеты на счастье. А когда пришло время собираться и идти домой, наемная провидица схватила его за руку и нагадала, что у него будет много женщин, — непонятное пророчество и для четырнадцатилетнего подростка, и для его родителей. Однако теперь заново рожденный Кристиан Диор радостно говорит: «В каждой стране есть женщины худощавые и полные, темнов олосые и белокурые, женщины со скромным вкусом и те, что любят выглядеть вызывающе. Есть женщины с изумительным декольте и такие, что стараются спрятать бедра. Одни слишком высокие. Другие слишком маленькие. В мире великое множество красивых женщин, и их формы и вкусы бесконечно разнообразны».
Всего несколькими месяцами ранее он открыл свое bureau des rêveries4 и с большой тщательностью набирает сотрудников. Они должны стремиться к элегантности, дополнять его и его воплощенные грезы вышивками, вуалями и тонкостью ручной работы. И он умеет угодить богине по имени Публичность, так что она велит судьбе работать на него.
Трехэтажный дом под номером 30 на авеню Монтень в Париже, с его узорными чугунными балконами и блестящей дверью-вертушкой из стекла и красного дерева, становится обителью его нового «я», без прошлого, но со всем мыслимым грядущим. Там он с коллегами работает среди рулонов ткани и клубов пара, лихорадочно и сосредоточенно. Из-за нового закона, запрещающего во Франции все бордели, толпы женщин ищут новую работу. Кристиан Диор дает в газете объявление о наборе манекенщиц и букваль- но тонет в потоке соискательниц. В этой массе он находит только одну, Мари-Терезу. Остальные — Ноэль, Поль, Иоланда, Люсиль и Таня — приходят из мира haute couture, из модных парижских ателье. Все они очень худенькие, naturellement, и Кристиан рекомендует им обзавестись накладным бюстом. Настало новое время, и все теперь будет иначе: изгибы, корсеты, накладные бедра. Талия настолько тонкая, что мужчина может обхватить ее, сомкнув ладони. The New Look, стиль «Нью-Лук». По улицам ходят женщины, одетые в привычный солидный габардин, за неимением чулок красят ноги в коричневый цвет, да еще и проводят более темную вертикальную полоску, имитируя шов. Шляпы у них большие, юбки короткие, до колен, волосы длинные, валиком уложенные надо лбом и свободными локонами падающие на спину, когда они на велосипедах разъезжают по Парижу, — все одинаковые в навязанной бед- ностью демократичности. Кристиан называет их амазонками и ужасается их угловатым силуэтам, лишенным изящества, грубым, как военные фотографии.
Второй год кряду зимы стоят немилосердно холодные, сибирские, мрачные, а ему хочется весны. Он думает о цветах, о женщинах, о женщинах-цветах — округлые плечи вместо по-военному прямых, мягкие линии, юбки-клеш. Он непрерывно рисует, повсюду, порой сотни эскизов в сутки. Платья как архитектура. Платья как восьмерки, тюльпаны, буква «А». Платья, которые не только любят женщин, но побуждают их любить самих себя, делают счастливыми. Своим девизом он выбирает «Я останусь». Сознает ли он, что отныне все, к чему он прикоснется, станет золотом? Мир погряз в бедности, скуден и испуган, скован продуктовыми и промтоварными карточками. Все существо Кристиана бунтует, жаждет взорваться пурпуром и тафтой, читать реальность при свете только что ограненного алмаза.
Скоро его идеи воплотятся в шелку, окрашенном в нужный оттенок еще как нить, а не как готовая ткань. Тринадцатого февраля он уже знаменит на весь мир. Показ, публикации в газетах — на все это потребовалось не больше суток. Женщины выстаивают длинные очереди, чтобы в его магазине записали их мерки. Кинозвезда Оливия де Хэвилленд покупает платье «Паспарту» из шерсти цвета морской волны. Рита Хейуорт заказывает к премьере фильма «Гильда» праздничное платье «Суаре». Даже королева богемы Жюльетт Греко непременно желает блистать в Латинском квартале туалетами от Диора. Обычные женщины тоже не в силах устоять перед соблазном. Несмотря на нехватку тканей, быстро шьются подделки для обычных магазинов, а дома своими руками удлиняют юбки и перешивают пальто, чтобы подчеркнуть талию. Бледные морские жемчужины, как ярко они отсвечивают. Щелчки ножниц, режущих нити. Révolution!
Лондон
Британцы устали. От сионистских бомб и терактов. От того, что приходится постоянно ублажать арабов. От того, что за последние два года на Палестину истрачено 80 миллионов фунтов и что там, вдали от своих домов, поневоле находятся 100 000 англичан.
«…из-за этой бессмысленной грязной войны с евреями, которая ведется ради того, чтобы в конечном счете отдать Палестину арабам или бог знает кому еще», как говорит Уинстон Черчилль. Великобритания, которая в свое время оккупировала эту территорию, чтобы обезопасить торговые пути и колониальную власть, более не намерена рассматривать будущее Палестины как внутреннее дело англичан и перекладывает ответственность на остальной мир. Восемнадцатого февраля, через пять дней после сказочного успеха Кристиана Диора, британцы заявляют, что передают вопрос о будущем Палестины в ведение ООН, без каких-либо рекомендаций. Они хотят убраться подальше от этой беды, как можно дальше от ответственности за разрешение этой проблемы.
Всего несколько месяцев назад Лига арабских государств (ЛАГ) думала предложить то же самое — передать всю проблему ООН, — однако теперь действия англичан вызывают бурный протест. Хотя Египет, Сирия, Ливан, Ирак, Транс-иордания и Саудовская Аравия по-разному относятся друг к другу, в первую очередь на них влияет один-единственный человек — хаджи Амин аль-Хусейни. Он лидер палестинских арабов и занимает два высоких поста: председателя Высшего мусульманского совета и верховного муфтия Иерусалима. Британцы устали и от него.
ООН постановляет организовать комиссию из представителей нейтральных стран. Пусть они и займутся решением обозначенной проблемы. Лига арабских государств считает, что необходимости в комиссии нет, надо просто создать на всей этой территории независимое палестинское государство, и дело с концом. Австралия предлагает делегатов из одиннадцати стран. Лига арабских государств пытается настоять, чтобы в комиссию вошли представители ее стран-членов, по одному от каждой, но безуспешно. Требование сионистов включить в состав комиссии англичан и американцев также отклонено. Кроме Австралии в новую комиссию (ЮНСКОП) входят делегаты Швеции, Канады, Чехословакии, Гватемалы, Индии, Ирана, Нидерландов, Перу, Уругвая и Югославии.
Особой радости никто не испытывает. Сионисты настаивают, чтобы комиссия посетила лагеря в Европе, где собраны люди, уцелевшие после геноцида. Арабские страны протестуют: по их мнению, комиссия должна изучить только ситуацию на месте, в пределах нынешней Палестины. Но, согласно инструкциям ООН, комиссия может работать где угодно, в Палестине или в ином удобном для нее месте. Председателем становится шведский юрист Эмиль Сандстрём, и после первого заседания в Нью-Йорке члены комиссии решают провести пять летних недель в Палестине. В их распоряжении несколько месяцев. За это время конфликт должен быть урегулирован.
Чикаго
Симона де Бовуар постоянно записывает, как выглядят другие женщины. «Очень некрасивая». «Красивая, но глупая». «По-моему, единственная достаточно интеллигентная женщина, с которой можно общаться, но некрасивая». Так она характеризует своих знакомых по литературному Парижу.
Сейчас она покинула свой четко обозначенный район, поехала в Америку, в четырехмесячное лекционное турне. Сменить реальность, стать чужестранкой — в первые дни это чрезвычайно ее занимает.
«Мое присутствие заёмно. На тротуарах для меня места нет. Этот мир, где я внезапно очутилась, не ждал меня. Он был целостен без меня — и остается целостен, без меня. В этом мире меня нет, и я цепляюсь за него в мое отсутствие».
Подруга сказала ей, что в Чикаго ей надо повидать Нельсона Альгрена. Симона де Бовуар следует совету. Двадцатого февраля она впервые встречается с писателем Альгреном. Ему тридцать восемь, она годом старше.
Однажды вечером он показывает ей свой мир, окрестности Вест-Мэдисон-авеню, которые называет чикагской глубинкой. Холостяцкие общежития, ночлежки, грязные бары. В первом баре играет маленький ансамбль, женщины раздеваются и непристойно двигаются под табличкой, запрещающей танцы. Хромые, увечные, пьяные — все танцуют. Симона наблюдает, говорит: «Красиво».
Нельсон удивлен, но ему это по душе: «Вы, французы, способны видеть, что уродливое и красивое, смехотворное и трагичное, доброе и злое существуют параллельно. Американцы так не умеют. Для них есть только или-или».
Они идут дальше, в бар для черных, потом в еще один. Улицы пустынные, холодные, заснеженные, сиротливые. На обратном пути в такси они целуются. На другой день де Бовуар и Альгрен бродят по бедным, замызганным польским кварталам, где он провел детство и значительную часть взрослой жизни. Снова ходят из бара в бар, мерзнут на холодном, пронизывающем ветру и согреваются водкой. Им не хочется разлучаться, но надо: у де Бовуар в этот вечер назначен ужин с двумя французами, которых она ненавидит, ведь вынуждена из-за них прервать прогулку с Нельсоном Альгреном. Наутро, перед отъездом из Чикаго, она звонит ему с вокзала, и разговор длится долго, до самого отхода поезда. «Им придется вырезать трубку из моей ладони».
По дороге в Лос-Анджелес она решает непременно вернуться в Чикаго.
Нельсон Альгрен живет в халупе без ванной и холодильника, на узкой улочке, полной вонючих мусорных баков и выброшенных газет. Симона де Бовуар находит, что бедность освежает. Тревожит ее только боль. Если уже сейчас ей больно уехать от него, то что же будет, если они встретятся вновь? В письме Симона задает Нельсону этот вопрос. Он отвечает: «Too bad for us if another separation will be difficult». Возвращайся.
Исмаилия
Несложно перечислить то, что вызывает у Хасана аль-Банны отвращение. Сексуальная распущенность. Освобождение женщины. Демократия. Музыка. Танцы. Песни. Иностранное влияние.
Аль-Банна издавна ставит перед собою цель насаждать добро и предупреждать зло. Еще подростком в городе Аль-Махмудия он вместе с несколькими товарищами создает группу, задача которой — повысить мораль молитвами и бдениями. Однажды он идет по берегу Нила и видит вырезанную из дерева фигуру обнаженной женщины, как раз там, где матери поселка черпают воду. Видимо, корабельщики развлекались или пробовали воспроизвести женские формы, но юный Хасан аль-Банна полагает, что здесь нечто недозволенное и надо сообщить об этом властям. Сказано — сделано.
Он сообщает в полицию, и в школе его ставят в пример. Это правда? Так было на самом деле? В любом случае эта история сыграет важную роль в развитии ислама как политического движения: передаваемая из уст в уста легенда о молодом человеке, который не боится ни говорить правду, ни поправлять старших.
Двадцатилетний аль-Банна живет в одном из домов города Исмаилия. Помещения в самом низу снимают евреи, на первом этаже живут христиане, а он и его друзья — на самом верху: метафора развития монотеистических религий, так он это понимает. Позднее он создает организацию «Братья- мусульмане».
Нидерланды
Тюльпаны не цветут, сады опустели, все выкопано. А что людям было делать? Говорят, вареные тюльпанные луковицы вкусом напоминают каштаны, нежные и сладковатые, но если съешь больше четырех, отравишься.
Не пристало говорить после войны о национальных шрамах, скорее уж о национальном параличе. Поезда толком не ходят, поскольку нет паровозов. Нацисты отдали их Румынии. Вдобавок они демонтировали и значительные участки телефонной сети, так что теперь людям приходится пользоваться времянками, по крайней мере если они хорошо платят. Того, кто платит лучше всех, соединяют в первую очередь. Голландцам не разрешено также покупать большое количество тюльпанных луковиц, во всяком случае, для личного хозяйства. Рынок принадлежит только профессионалам, поскольку весь наци- ональный цветочный резерв пойдет на экспорт в Америку. Сады так и стоят без цветов, запасы опустошены.
И никто даже слышать не желает слово «Германия», столь велико отвращение после оккупации. Новый закон объявляет 25 000 голландцев немецкого происхождения врагами народа и приговаривает к депортации, пусть даже они оказываются евреями, либералами или антифашистами.
Насилие идет хорошо протоптанной дорогой. Голландским немцам дается час, чтобы собрать все, что они смогут унести, но не более 50 килограммов, после чего их отправляют в следственные тюрьмы или в тюремные лагеря близ границы с Германией, вплоть до депортации. Дома и предприятия конфискуются в пользу государства. Операция «Черный тюльпан».
А затем облегчение? Очищение?