«Под чернотой всегда есть свет»: художник Эрик Булатов выпустил книгу воспоминаний
В 2006 году в Москве в Третьяковской галерее была организована моя первая ретроспективная выставка. До этого все попытки организации такой полномасштабной выставки почему-то никому не удавались. Вот тут за дело взялись создатели фонда «Екатерина» — Владимир и Екатерина Семенихины. И вдруг свершилось чудо, выставка была принята и состоялась. Она получила довольно своеобразное название: «Эрик Булатов. Вот». Куратором стала совсем молодой искусствовед Александра Харитонова, а экспозиционером — опытный сотрудник Третьяковской галереи Нина Глебовна Дивова. Я сам принимал участие в развеске. Работа у нас шла дружно, и в результате московская публика впервые могла увидеть мои работы в подлинниках, а не в репродукциях. В композиционном центре выставки были не те советские картины, которые я делал в Москве до отъезда, а парижские, с поэтическими словами Александра Блока и Всеволода Некрасова. Я настаивал на том, что это самое главное, но понимание этих работ пришло к зрителю несколько позднее.
Следующая моя выставка в Москве проходила в Манеже в 2014 году, и ко мне уже относились как к классику. Картины «Хотелось засветло, ну не успелось», «Черный вечер, белый снег», «Как идут облака», «Откуда я знаю куда», «Белая точка» и «Куда» были в основе экспозиции. На обеих выставках собралось много народа, были организованы встречи с публикой. В Манеже была одна молодежь. Казалось бы, это другая эпоха и другое время, другое поколение, а именно эти молодые, новые люди интересуются тем, что я делаю сейчас, и воспринимают новое, живое, а не устаревшее, принадлежавшее музейной эпохе. Это для меня было самое радостное.
Выставка 2014 года в московском Манеже стала для меня большим событием. Она очень сильно отличалась от выставки 2006 года. Советский период на ней почти не был представлен, потому что большинство этих картин находились за границей, и к этому времени их перевозить уже было практически невозможно, дорого и сложно. Но зато очень основательно и впервые были представлены работы после 2006 года. Называлась выставка «Живу, вижу». А на фасаде Манежа висела огромная репродукция этой картины «Живу, вижу», первой картины со словами Некрасова.
У нее удивительная судьба. Она существует в двух вариантах. Причем они получились не запланированно, а странным способом. Пауль Йоллес купил первый вариант «Живу, вижу», написанный в 1970-х годах, и он висел у него дома. Потом, когда начались мои выставки и мы попросили эту картину, то Йоллес сказал, что «мы так привыкли к этой картине, она стала частью дома». Причем у него несколько других моих картин, «Наташа», например, но почему-то именно с этой картиной он не мог расстаться и отказал нам. Поэтому ее выставлять не удавалось. Наконец я решил, что надо просто сделать еще один вариант, и уже несколько по-другому, потому что изменилось время, изменился все-таки немножко я сам. И я написал другой вариант. На самом деле, мне кажется, он лучше.
В целом все сложилось: и сама экспозиция, и общение вокруг нее. Большое пространство Манежа позволяло свободно отделить одну картину от другой. И каждая картина получалась как бы в отдельном кубе, что давало возможность рассмотреть ее спокойно, избежать внутренней конкуренции работ. Мои картины очень трудно развешивать близко друг от друга, поскольку в основном у меня почти во всех работах центральная перспектива, точка схода находится в самой середине. Поэтому картине нужен центр, середина стены, что создает большую проблему: как, допустим, расположить три или четыре картины, когда каждая хочет, чтобы соседки не было? А в Манеже предложили правильную развеску, нашли серьезные экспозиционные решения, продумали правильное равномерное освещение, одинаково подсвечивающее и центр, и края. Я ни в коем случае не разрешал дополнительным освещением выделять источник света, если он изображен в картине. Ровный-ровный свет — более сильный или более слабый — изначально присутствует в самой картине, я это продумывал, и в добавочном вмешательстве света мои работы не нуждались.
Выставка имела большой успех, люди приходили по два-три раза, и выставочные залы не пустовали. Куратором выставки был Сергей Попов, который с большим вниманием отнесся ко всем моим замечаниям. Вокруг выставки сложилась целая программа, семинары, нацеленные на активную работу с аудиторией, не только с картинами.
Время показало: все более важной становится для меня проблема не только пространства, но одновременно проблема света. Свет и мрак — полные противоположности. Свет без пространства вообще невозможен, он существует только в пространстве. Что в основе — темнота или свет? Я все тверже убеждаюсь, что в основе свет. Свет — это моя вера. Я верю, что какая бы ни была темнота, в основе все-таки свет, а если осветить какой-то фрагмент темноты, то там окажется такая же нормальная жизнь. То есть под чернотой всегда есть свет. Причем я имею в виду свет собственный, не освещение откуда-то снаружи, солнцем или лампой например. У черного есть свой свет тоже, проступает из-под черного. Свет вообще в основе всего мироздания, как я понимаю, как я верю, свет свой, внутренний.
Теперь уже для меня не синий с красным — самое важное противостояние, а черный с белым. Чернота и свет. Это касается всего последнего моего периода, последнего времени. Моя картина «Белая точка» — самый наглядный и вместе с тем парадоксальный пример. Это черный квадрат Малевича, абсолютно черный квадрат, и в середине этого черного квадрата — маленькая беленькая точка. Она глубже черного и как бы светится сквозь черную толщу. В этом смысл картины. В «Черном квадрате» Малевича проблема ведь тоже состоит в том, что непонятен сам черный квадрат. Что это? Черная дыра? Или, наоборот, черный предмет на белом фоне? Однозначно невозможно разрешить. В этом для меня смысл картины Малевича. В моей картине такого совсем нет. Черный квадрат у меня представляет некую толщу, глубину черноты. И сквозь эту глубину идет к нам оттуда из-под черного белый свет.
Можно вспомнить и другие картины: «Откуда я знаю куда», например. «Откуда я знаю» белыми буквами написано поверх черного. «Куда» уходит в глубину черноты и написано маленькими буквами, в перспективе сокращая весь текст, и в глубине «Откуда» как бы свет зажигается. Или возможен другой вариант понимания: текст как бы исчезает в черноте, потому что он написан на верхнем крае картины и читается сверху страницы, как полагается, постепенно сокращаясь и уходя в черноту к середине, а снизу навстречу поднимается белый свет на освещенной асфальтовой дороге с разметкой, белыми разделителями, указывающими дорогу в этой черноте. Передний план освещен оттуда же, откуда освещены верхние буквы, тоже уходящие в черноту, в ней исчезающие. Есть два варианта, но я предпочитаю тот, что уходит все-таки в некий свет, наглядно свидетельствующий, что не чернота в основе.
Большое значение для меня имеют мои картины с дверью. На одной просто дверь из комнаты, в которой я как бы присутствую в этой черноте, а в ней белая полоска, и еще кое-где белые точечки. Дверь, щель в двери, чуть-чуть приоткрытая дверь, и оттуда из-за двери белый-белый свет идет и освещает немного передний план, переднюю черноту. На второй картине — реальная комната, с предметами в интерьере, створка двери, открытой в нашу сторону, вполне рельефной, материальной. Она пропускает оттуда белый свет, за дверью все белое.
Вот эти две картины, мне кажется, для меня основные, не только за последнее время, но это в каком-то смысле итог, вывод, полученный в результате многих лет работы. Вера в то, что в основе белый свет. Для меня это как религия. Я верю в это, абсолютно убежден. И для меня свет — это Бог. Он в основе всего и есть, в основе всего мира. Без этого невозможно существование. Так я понимаю, так я верю. Я думаю, что свет есть и в начале, и в конце — везде. Но просто темнота — это уже наше пространство, в котором мы живем. Мы на самом деле находимся в темноте. Нам лишь кажется, что пространство вокруг нас освещенное. Я думаю, что никогда никакой черноты в основе не было. Изначально был свет, а потом сам свет создавал черноту. Там, где его недоставало, не хватало, получалась эта чернота. И она была необходима, конечно. Белое без черного сейчас уже не мыслится, без этого контраста получается серое нейтральное пространство или поверхность. Смешанное черное с белым — это серое, важный цвет, важная тональность.