Экс-глава русского отдела Christie’s — Forbes: «Есть потенциальная русофобия»

— Алексей, чем вы заняты сейчас?

— Мы с Сарой Менсфилд, моей коллегой по русскому отделу Christie’s, где проработали вместе больше 20 лет, создали консалтинговое агентство Vita Fine Art. Мы знаем, у кого какие коллекции, кто что ищет на рынке, и можем этих людей соединять. Я уволился из Christie’s и стал получать звонки от своих клиентов: «У меня был контракт с Christie’s, он закончился. Когда мы можем встретиться?» или «Ты ушел из аукциона? Но я все равно буду работать только с тобой». Конечно, я веду такие разговоры не каждый день. Но если вы делали свое дело честно, аккуратно помогали создавать продуманные коллекции, будут люди, которые вспомнят добро, которое вы сделали для них. Сейчас в сфере моих интересов старое оружие, старые мастера, итальянское искусство. Я не утверждаю, что мы с Сарой во всем специалисты. Но мы знаем, где найти специалистов. Это могут быть непубличные знатоки-коллекционеры, галереи или эксперты разных аукционных домов.

— Что происходит с рынком русского искусства?

— Это две разные сферы: рынок русского искусства в мире и рынок русского искусства в России. Я не знаю, что происходит в Москве, я живу и работаю в Лондоне. Но когда я прихожу в Drouot в Париже, где аукционные компании Million, Cazo и другие ведут торги русского искусства, то узнаю людей, которых видел на торгах еще 10 лет тому назад. И такая же картина в Лондоне. Sotheby's готовит большие торги русского искусства в декабре. Они называются почему-то «Имперские». Не «Русские императорские», а просто «Имперские». Интерес к русскому искусству сохраняется.

— Говорят, что мировые аукционы, отказавшиеся от русских торгов, при этом активно продают в формате частных продаж.

— Мир private sales — это интересный рынок, потому что он основан не на фактах, как открытые торги, а на мифах. Не знаю, что вам ответить. Знаю наверняка, что люди, которые покупают русское искусство, не хотят афишировать свой интерес. Но нужно откровенно сказать: есть потенциальная русофобия. Как говорят французские аукционисты, это лотерея. Я бы сказал, русская рулетка.

— В России заметно выросли цены на шестидесятников и художников Серебряного века. Константин Коровин бьет рекорды.

— Работы Коровина часто продавались на русских торгах. Сейчас нет отдельных русских торгов. Поэтому можно сказать, что Коровин не продается на европейском рынке, нет его серьезных работ. Как я понимаю, это в России Коровин продается за огромные деньги.

Есть явления на рынке, которые невозможно рационально объяснить. Например, 15 лет назад была мода на работы Юлия Клевера. Непонятно, почему она возникла (в 1996 году пейзажи Клевера продавались за £1000, а в 2007-м — за £57 000) и так же закончилась.

Или, когда я нашел наследие Марии Якунчиковой, то был потрясен свежестью, силой ее работ. Но когда мы выставили их в первый раз в 2005 году на торги, разместив «Вид из окна старого дома. Введенское» на обложке каталога, работа не продалась. Хотя эстимейт был всего £35 000 — какие-то гроши. А в 2011 году она ушла за £690 850 (почти $1 млн). 

— Благодаря вашей работе в русском отделе Christie’s в художественный оборот вернулось множество имен прежде забытых русских художников, и Мария Якунчикова в их числе.

— Это было чистое везение. И я не ожидал таких результатов: просто художник мне очень нравился. Я только предложил. Нельзя забывать, что все решает покупатель.

С начала 2000-х рынок русского искусства так стремительно рос, требовались все новые и новые шедевры, новые имена, новые открытия. Я, как детектив, носился по всему миру в поисках затерянных сокровищ, когда-то вывезенных из России. Это была настоящая азартная страсть.

Так я нашел на юге Франции семью, у них на чердаке хранились папки с рисунками Константина Сомова. В основном это были работы его последнего периода, они остались у последнего натурщика Бориса Снежковского. Когда я рассказал семье, каким сокровищем они обладают, они не поверили мне. Но первый аукцион осенью 2007 года прошел настолько удачно (было выставлено 52 лота, общая сумма продаж составила £6,3 млн), что семья смогла позволить себе совершенно другой образ жизни (до торгов они решали вопрос, как найти €10 000 для частной школы дочки), а в 2018 году решила расстаться с остальной частью своей коллекции, продав самые откровенные ню.

А какого Верещагина я нашел в 2008 году в Алабаме! Работу продавали наследники: их прадедушка купил картину Верещагина на аукционе в 1891 году. Выставка художника путешествовала по Америке с 1888 года, Верещагин надеялся заработать на распродаже не меньше полумиллиона долларов. А его работы плохо распродавались из-за того, что были слишком большими: музеи жалели место, а слишком сложные сюжеты массивных холстов не подходили для гостиных в особняках. Картина более 100 лет висела в доме в Америке. О том, что это за пейзаж и кто автор, наследники не имели понятия. Отправили снимок картины в Christie’s, фотография пролежала два года, прежде чем сотрудники русского отдела увидели ее и поняли: да это же Верещагин. На аукционе картина «Канченджанга, Пандим и другие горы в облаках» ушла за £97 250.

А если вернуться к Коровину. До революции он успешный молодой человек, который не знает недостатка в деньгах, пишет Гурзуф и розы. После эмиграции его главная тема — ночной Париж. Он бедный эмигрант, пишет быстро, ему нужно быстро продать.

Если бы я выбирал Коровина для себя, то предпочел бы ранний период. Когда мы рассуждаем о рынке, мы, как правило, забываем одну вещь. Это не личный выбор эксперта, дилера или историка искусства. То, сколько стоит картина на рынке, решают покупатели. Они сами определяют, что им интересно. Эксперты могут только предлагать, ну, может быть, выражать свое мнение, исходя из личных вкусов. Вот 20–30 лет назад Коровин на торгах стоил гроши — покупателей он не интересовал.

За время своей работы в Christie’s я несколько раз пытался показать, какой интересный художник Сергей Чехонин. Крупно ставил его работы в каталоге. Но никто меня не понимал. Работы Чехонина не продавались ни 30, ни 20 лет назад. А вот в последнее время к Чехонину появился интерес коллекционеров.

— Вы часто говорите, как важна интуиция эксперта, чтобы понимать, что и когда продавать.

— Интуиция, да, так и есть. Но в то же время это не совсем так. Смотрите, Фешин почти всегда продается как американский художник, люди часто забывают, где он учился и родился. В идеале, чтобы были хорошие продажи, нужен интересный каталог. Хорошо бы выставить одного Верещагина, двух Коровиных, одного Петрова-Водкина, двух Айвазовских. Но в конце концов у вас на руках оказывается десять Якунчиковых, ни одного Айвазовского и ни одного Чехонина. И вот из этого набора нужно что-то сделать.

— Состояние рынка русского искусства замеряется по ценам на Айвазовского? Он барометр?

— Я не знаю. Потому что Айвазовский в конце концов работал и продавал свои работы по всему миру: и в России, и в Америке, и в Турции. Когда он продавал свои картины, его покупателям было не так важно, где он жил. Айвазовский — армянин. Вы думаете, что для него национальность была важна? Он каждый день писал море. Думаете, он видел какую-то национальность в море?

Говорить о нем как о русском художнике, все равно что задавать вопрос из серии: а Левитан продается хорошо, потому что он еврей, русский или литовец? А Шагал продается хорошо, потому что он французский художник, еврейский, русский или белорусский? Мне все равно. Я продаю произведение художника. Мне важно, чтобы картина была подлинная. Чтобы покупатель был доволен. И совершенно неважно, почему именно купили. Хорошее искусство всегда было и остается международным.

— А как сейчас продается Айвазовский?

— На аукционе Koller в Женеве его позднее море только что ушло за $2 млн. Рынок этого художника устойчивый. Неважно, на каких торгах его выставляют. То ли «Европейская живопись XIX века», то ли «Ориентализм», то ли «Имперское искусство». Самое важное, что произошло с искусством, которое раньше продавали дважды в год на «русской неделе» в Лондоне, — теперь оно воспринимается не только как русское искусство, а прежде всего как интересные работы. Покупатели не дураки, в конце концов они покупают то, что им нравится. Рано или поздно интерес просыпается и хорошее искусство находит своего покупателя.

— То есть мы можем предположить, что нынешняя ситуация отчасти даже на пользу русскому искусству? Говорят, на Николая Рериха сейчас бум в Индии.

— На Рериха действительно бум. Но это сложнее. Кто был Николай Рерих? Почему он уехал из Америки? Он хорошо умел находить подход к богатым американцам. Рерих — первый русский художник, удостоенный собственного музея в Америке. Музей был открыт в 1923 году на средства его почитателей. Рериха дважды номинировали на Нобелевскую премию мира. Но весной 1923 года он внезапно уехал в Индию: в Америке у него начались серьезные проблемы с IRS, с уплатой налогов.

В Индии работы Рериха считаются национальным достоянием. Я знаю коллекционера, у которого дома висит Рерих. Этот человек слепой. Когда мы созваниваемся, он может сказать, например: «Сегодня утром я посмотрел на своего Рериха и так хорошо теперь себя чувствую». Гениальный мистицизм, я считаю. Последние 15 лет я звоню, чтобы узнать, когда коллекционеру наскучит его Рерих, но пока слушаю такие ответы.

— Исследования Art Tactic показывают, что на фоне падения арт-рынка сегмент продаж старых мастеров вырос больше чем на 30%. Это шанс для русского академизма?

— Я не знаю. Пусть об этом размышляют другие. 30 лет тому назад один из самых важных отделов в аукционных домах Christie’s и Sotheby’s был отдел мебели. Богатые клиенты, такие как семья Сафра, дрались за мебель эпохи Людовика XIV — Людовика XVI. Дилеры, которые занимались антикварной мебелью, считались очень влиятельными на арт-рынке. Работать в аукционном доме в отделе мебели было так же престижно, как сегодня — в отделе современного искусства или импрессионизма. Сейчас отделы антикварной мебели в аукционных домах совсем маленькие, дилеры потеряли свое влияние — мебель продается плохо.

30 лет назад с большим успехом продавались лукутинские шкатулки, ранний Палех. Сейчас одну лукутинскую шкатулку невозможно продать на аукционе. Нужно объединить несколько предметов в один лот, чтобы привлечь внимание.

Сегодня большие деньги зарабатывают молодые программисты из Кремниевой долины. Мне говорят, что старое искусство интересует их куда меньше, чем капсульные коллекции кроссовок. У тех, кто занят в ИИ, в домах пустые стены. Старые мастера, импрессионисты, Фаберже, Коровин — не знаю, чем их заинтересовать.

— Катар объявил, что тратит на покупки искусства $1 млрд в год. Неужели им не интересен Фаберже?

— Не знаю. Серьезные коллекционеры больше не афишируют свои собрания. Так произошло повсюду.

После того как я ушел из Christie’s, я смотрю на искусство по-другому. Я сам себе босс. Теперь я вижу полный диапазон. Вижу, что покупатели не делятся на категории, как отделы в аукционном доме: кто-то собирает японское, кто-то китайское искусство. Люди покупают то, что им нравится, независимо от национальности, школы художника или периода. Они спрашивают совета у экспертов, но решают сами.

— Есть ли новые покупатели на рынке русского искусства?

— До перестройки на аукционах не было русских клиентов. Но русское прикладное искусство продавалось хорошо. Сейчас русские ушли, но интерес сохраняется.