От Хемингуэя до Эльзы Моранте: как соперничество влияло на судьбы писательских пар

Комок в наследство

Жажда славы у писателей настолько велика, что они часто не испытывают особых сомнений или угрызений совести, получая возможность добиться желаемого. В книге «Царство» (Le Royaume) Эмманюэль Каррер рассказывает о том периоде свое жизни, когда стал ревностным христианином; он считал, что обретенная вера требует от него пожертвовать тем, чего он больше всего желал. И что же это было? Слава писателя. За нее, говорит Каррер, он охотно продал бы душу дьяволу, но, поскольку дьявол ее отверг, оставалось только отдать ее Богу даром.

Фрагмент из книги Каррера похож на анекдот, который рассказала Маргарет Этвуд. Однажды к писателю, стучащему по клавишам компьютера, является дьявол. Он откашливается, но писатель не поднимает глаз от клавиатуры. Тогда дьявол повышает голос и говорит: «Я сделаю тебя лучшим писателем поколения». После этих слов автор поворачивает голову. Дьявол улыбается и добавляет: «Нет, что я говорю, не поколения, а века». Писатель проявляет все больший интерес. «Лучшим в истории!» — говорит дьявол. «И что я должен дать тебе взамен?» Дьявол выкладывает на стол договор: «Взамен я хочу только, чтобы ты отдал мне свою душу, души матери, отца, четырех своих братьев, собаки и двенадцати своих племянников». Писатель просит у дьявола ручку, чтобы поставить подпись, но задумывается. «Минутку, — говорит он, — а где же подвох?»

Дьявол высокомерия и зависти угрожает писателям повсюду. Как писал Даниэль Дефо, у Сатаны нет определенного местопребывания, потому что часть его наказания как падшего ангела заключается в том, что ему не дозволено обрести пристанище. Возможно, именно об этом стоило вспомнить Мэри Шелли, когда ее познакомили со скитальцем по имени Эдвард Трелони. Он был младшим сыном в переживающей трудные времена семье знатного рода. Трелони всегда были присущи высокомерие возомнившего себя королевской особой и зависть сына, оставшегося без наследства. Когда ему было двенадцать, отец, не выдержав строптивости Эдварда, записал его во флот. К тридцати годам Эдвард Трелони стал гардемарином без особых перспектив и решил, что для обретения социальной значимости было бы неплохо влиться в ряды людей, более талантливых, чем он сам. Он приложил все усилия, чтобы получить приглашение в Пизу на встречу с двумя скандально известными поэтами — лордом Байроном и Перси Биши Шелли. Чтобы быть принятым в их компанию, Трелони выдавал себя за искателя приключений и приписывал себе невероятные подвиги. В особенности он сблизился с Шелли. Но всего через полгода после прибытия Трелони в Италию Перси Биши Шелли погиб в кораблекрушении.

Именно Трелони нашел на пляже в Виареджо обезображенный труп Шелли, который узнал только по одежде и книге Китса, которую Перси носил в кармане. Когда тело кремировали, из костра выпал какой-то синеватый комок — не поддавшийся огню кусок плоти. Присутствующие решили, что это сердце поэта, и Мэри Шелли, жена покойного, хранила его до конца жизни.

В одночасье Трелони остался без человека, который связывал его с интеллектуальным кругом, куда без него доступа больше не было. Хотя Трелони поддерживал связь с Байроном, Мэри и другими, он в конце концов со всеми рассорился. Мэри отзывалась о Трелони как о существе, разрушенном завистью, внутренней неудовлетворенностью, собственной ничтожностью.

Во многом гнев Трелони на Мэри был вызван тем, что вдова поэта не поддержала его стремление провозгласить себя лучшим другом Шелли. Зависть Трелони и его ненависть к Мэри за то, что это она была вдовой Перси, были так сильны, что его месть продлилась целое столетие.

Сегодня никто не сомневается, что Мэри Шелли была универсальным гением, но этот статус она начала обретать только в шестидесятые годы прошлого века. До этого целую сотню лет память о Мэри затмевалась величием Перси. И главным виновником такой ситуации стал Эдвард Трелони.

После смерти Мэри он написал книгу и охарактеризовал в ней писательницу весьма сурово. «О ее способностях можно судить по романам, которые она написала после смерти Перси, — пошлым и банальным. Находясь в тени мужа, она расцвела, но, потеряв его, вновь погрузилась в свою естественную ничтожность», — писал он.

Именно Трелони популяризировал мысль о том, что Мэри написала «Франкенштейна» под влиянием Перси. В монументальном Национальном биографическом словаре, который начал издаваться в Соединенном королевстве в конце XIX века, статья о Мэри гласит: «Несомненно, она получила больше, чем отдала; ничем, кроме магнетизма ее мужа, нельзя объяснить то, что она смогла написать произведение, настолько превосходящее ее природные способности».

Это любопытно, ведь поэзия Перси сохранилась в немалой степени благодаря работе, предпринятой Мэри после его смерти. Она редактировала и публиковала его стихи, защищала его репутацию, она возвела его в статус легенды. Взамен она получила завернутый в платок кусочек органической материи, который хранила всю жизнь. Как вы думаете, кто из супругов получил больше, чем отдал?

Эльза Моранте, о которой мы поговорим чуть позже, однажды сказала, что писательские пары — это чума. Возможно, это правда. Неоспоримо то, что худшие проявления этой «чумы» всегда достаются женщинам.

Я проучу тебя, самодовольная шлюха

Будучи в Санкт-Петербурге, я посетил дом Достоевского, где он писал «Братьев Карамазовых» и где умер через несколько недель после их публикации. Больше всего меня удивило то, что он всю ночь работал в кабинете и, несмотря на серьезное заболевание легких, спал там же на диване, который совсем не казался удобным. Чтобы писать, Достоевскому требовалась абсолютная тишина, поэтому он работал по ночам; на следующее утро он спал до полудня, а детям было велено не беспокоить его.

Несколько лет спустя я прочитал, что Нора Барнакл, жена Джойса, жаловалась на привычки супруга: «Почему я не вышла замуж за фермера или банковского служащего? Да хоть за старьевщика! Посмотрите на него: валяется в постели, бездельник, и не переставая строчит что-то в своих бумажках».

Тогда я подумал: возможно, единственный, кто может жить с писателем, — это другой писатель. В тот момент я не учел, что, если писатель завистлив, это чувство не утихнет, если он станет жить с другим писателем. Часто все происходит наоборот.

Марта Геллхорн завязала отношения с Хемингуэем в Испании во время Гражданской войны и вскоре после этого стала его третьей женой. Марта была не только писательницей, но и журналисткой по призванию, однако Хемингуэю это, похоже, пришлось не по душе. «Кто ты — женщина в моей постели или военный корреспондент?» — однажды спросил он. Было ясно, что для него одно исключает другое.

Марта понимала, что, если придется выбирать, она, без сомнения, в первую очередь военный корреспондент. Поэтому, когда готовилась высадка в Нормандии, Марта решила, что должна вернуться в Европу и писать репортажи с места событий. Она пыталась убедить Хемингуэя поехать с ней, но он не хотел покидать Америку и согласился только из страха, что Марта добьется успеха, пока он будет пить виски и ловить рыбу во Флорида-Кис. Хемингуэй не любил делать что-либо не по своей воле, поэтому подготовил жестокую месть. Один из его сыновей слышал, как Эрнест кричал Марте: «Я проучу тебя, самодовольная шлюха, меня будут читать еще долго после того, как с тобой покончат черви».

Первым делом Хемингуэй подписал соглашение с журналом Colliers, на который работала Геллхорн. Марта достала Эрнесту место на рейс королевских ВВС в Лондон, предполагая, что сама тоже полетит на этом самолете. Хемингуэй сказал ей, что это невозможно, так как на такие рейсы не допускают пассажиров-женщин, — на самом же деле с ним летели две британские актрисы. Марте пришлось плыть по морю на норвежском грузовом судне. К тому времени, как через много дней она прибыла в Лондон, Хемингуэй уже успел встретить женщину, которая станет его четвертой женой.

В День «Д» Эрнест не высадился вместе с союзными войсками в Нормандии; он остался с остальными журналистами на одном из десантных кораблей, издалека наблюдая за огнем, поднимающимся над немецкими бункерами. Марте, напротив, удалось попасть на берег: она заперлась в гальюне госпитального судна и затем выбралась на пляж, чтобы помочь эвакуировать раненых. Геллхорн написала статью, в которой обо всем этом рассказала, и отправила ее в журнал раньше, чем муж. Ее свидетельство было гораздо ценнее, но, когда вышел номер журнала Colliers, посвященный высадке, на обложке стояло только имя Эрнеста Хемингуэя.

В день твоей смерти я не писал

Давайте вернемся к Эльзе Моранте, одной из самых выдающихся писательниц в итальянской литературе. И по сей день Эльза не избавилась от ярлыка жены Альберто Моравиа. Ей пришлось бороться с этим всю жизнь. Спустя много лет после их расставания, перед интервью, Эльза, глядя журналисту прямо в глаза, предупредила: мы не будем говорить о Моравиа. Однажды кто-то спросил Эльзу, в чем заключалось благотворное влияние бывшего мужа на ее творчество, и писательница ответила: «Почему бы вам не задать обратный вопрос?» В другой раз она сказала, что Моравиа опубликовал рассказ, который был посредственным плагиатом одной из ее работ. «Женщина, у которой миллион идей, как у меня, вполне может подарить одну, — сказала Эльза. — Я предупреждаю вас на случай, если любители Моравиа и антифеминисты вздумают заявить, что это я его сплагиатила».

Как-то раз Эльза и Альберто собрались в Каир, и Моравиа уехал раньше, а супруга должна была присоединиться к нему через несколько дней. Когда Альберто прибыл в Египет, он был удивлен холодной погодой и решил отправить телеграмму на имя Эльзы Моравиа с просьбой привезти теплые вещи. Как только Эльза сошла с самолета в Каире, она, еще не поздоровавшись с Альберто, сказала ему: «Эльза Моравиа? Серьезно? Да как ты смеешь!». Она не разговаривала с ним три дня.

Все знали, как они соперничают друг с другом: Эльзу столь часто недооценивали из-за ее отношений с Моравиа, что ей постоянно нужно было доказывать свою состоятельность. Когда они ужинали с другими авторами в Риме, то в итоге обычно начинали ссориться. Писатель Карло Эмилио Гадда, пропустив один из таких ужинов, спросил одного из присутствовавших на нем: «Эльзина кричала?». «Да», — ответил тот. «Ну что ж, — сказал Гадда, — я рад, что не пошел». На самом деле эти ужины были единственным временем, когда они могли побыть вместе: Эльза писала каждый день, а Альберто — каждое утро. «Ты будешь писать даже в день моей смерти», — сказала ему Эльза. Как будто она сама не была одержима той же страстью! К концу жизни у нее дома остались только письменные принадлежности и банки с кошачьим кормом.

В день похорон Эльзы Альберто пришел последним и незаметно устроился в заднем ряду, а затем вышел первым и сел в свою машину. Пока Эльза болела, он навещал ее почти ежедневно, однако они много лет прожили раздельно, и Альберто не хотел оказываться в центре внимания. Но получилось так, что катафалк случайно оказался прямо перед машиной Моравиа, и пока Альберто ехал к кладбищу, на его машину один за другим падали отваливающиеся от венков цветы.

Нет, Эльза, подумал Моравиа, в день твоей смерти я не писал.