Кому «Кино», кому абсурд: как возникла мода на частные мемориальные музеи
Роль хранителей прошлого и хронологов настоящего, похоже, берут на себя частные мемориальные музеи. Первым в 2020 году стал музей «Полторы комнаты», посвященный Иосифу Бродскому. «Первый частный мемориальный музей в стране» еще недавно воспринималось как оксюморон: за исключением пространства тех самых «полутора комнат» в доходном доме Мурузи, где поэт жил с родителями, и одного абажура, там нет подлинных предметов Бродского. Нет даже подобия исторической обстановки, как это, например, устроено в Музее-квартире Пушкина на Мойке, в Михайловском, Тригорском, Мелехове или в музее-квартире Достоевского. Зато есть дух, амбьянс, атмосфера. По такому же принципу создан и частный Музей ОБЭРИУ в бывшей квартире семьи Введенских. Коммуналку на Съезжинской выкупил владелец «ИМА Групп» Андрей Гнатюк, жильцов расселили, очистили пространство до исторических кирпичей и обрывков обоев, раскрыли много лет зашитые анфиладные двери, и куратор Юлия Сенина создала музей на стыке документального, литературного и перформативного начал. А 1 марта 2026 года в бывшем «городке писателей» в подмосковном Переделкине открылся музейный дом «Первая дача».
Последний герой
Музей-квартира Георгия Гурьянова на Литейном — это только подлинники. Все предметы, от антикварной мебели, ванной на львиных лапах, зеркал-трюмо в оконных простенках, алоэ на подоконнике в спальне и массивных люстр в гостиной, выбраны, куплены и принесены владельцем, Георгием Гурьяновым. Из позднейших вмешательств — четыре сухие розы в вазе со дня смерти Георгия в 2013 году и витрины, выполненные специально для нового музея.
Искусствовед Александр Боровский, глава отдела новейших течений Русского музея, неоднократно выставлявший работы Густава (творческий псевдоним Гурьянова) в Мраморном дворце и написавший о нем книгу, не раз бывавший в гостях на Литейном проспекте, рассказывает, что шел в музей не без смущения. «Смешно и неловко видеть, как люди, хорошо знакомые, которые сегодня могли бы жить и веселиться, превращаются в исторические фигуры», — говорит Боровский. Впрочем, на его взгляд, большое руинированное пространство квартиры Гурьянова хоть и избавилось от руин, став функциональным интерьером, все же сохранило образ своего хозяина на последнем витке его биографии: петербургского денди, успешного художника, одного из самых дорогих современных авторов.
Гурьянов выкупил бывшую коммуналку в 2000 году. В квартире одновременно шел ремонт, действовали мастерская, музыкальный (он продолжал играть, хоть и вышел из группы «Кино» после смерти Цоя) и светский салон. Парадные комнаты обставлены золоченой антикварной мебелью разных эпох и стилей. Реставратор Роберт Сюндюков, помогавший художнику с покупкой антиквариата, рассказывает, что, как коренной петербуржец, Георгий испытывал пиетет к старинным вещам. Особенно почитал большие зеркала-трюмо. Выставив одно зеркало напротив другого, он устраивал коридор зеркал, в центре которого, как «король-солнце», размещался он сам, вспоминает Сюндюков.
Сейчас в коллекции музея 50 000 предметов. С 2013 года сестры Гурьянова, Наталья и Ольга, сохраняли квартиру в нетронутом виде, исправно поливали цветы. Квартирой по-прежнему владеют наследники.
Механизм создания музея-квартиры разработал и запустил менеджер в сфере культуры Аким Неаронов. Он из младшего поколения ближнего круга Гурьянова, сын художницы Ольги Тобрелутс, участницы «Новой академии». В ее фильме «Любовная история Мэрилин Монро и Владимира Маяковского» 1988 года Гурьянов сыграл Маяковского.
Аким Неаронов считает своей задачей зафиксировать определенный период истории без оценок. Наталья Метелица, директор Санкт-Петербургского музея театрального и музыкального искусства, отмечает, что получилась «история любви» — сын возрождает художественную среду, которая была средой обитания его родителей.
Аким Неаронов уговорил сестру Гурьянова Ольгу Константиновну Чернову разобрать квартиру, пересмотреть коллекцию Георгия и выбрать из его наследия произведения искусства, которые по разным причинам не могут войти в состав музейной экспозиции. Так, осенью 2024 года 33 работы были выставлены на торги Vladey. Основатель Vladey, арт-дилер Владимир Овчаренко тоже неслучайный человек в карьере Гурьянова. Первая московская выставка художника в 1994 году прошла в его «Риджине». А первым лотом именных торгов «Коллекции Гурьянова» стал эскиз шляпы к техно-вечеринке Ольги Тобрелутс 1996 года. С учетом комиссии аукциона он ушел за €2850. Всего на торгах удалось собрать €294 000. На средства, вырученные от аукциона, был создан музей.
Александр Боровский с удовольствием отмечает: прямо напротив входной двери, в гостиной разместили «Гребцов» — недописанный холст с четырьмя белыми фигурами, одну из самых сильных работ Георгия Гурьянова. Часто в образах героев своих картин Гурьянов писал себя. Его окружение хорошо запомнило фразу: «Если бы я мог, я только себя бы и рисовал!»
Собственно, вся экспозиция так и построена: от коллажей соавторства Гурьянова и Цоя, работ Энди Уорхола и Кита Харинга с дарственными надписями Георгию до большой коллекции обуви, костюмов, запонок и галстуков. Как писал искусствовед Аркадий Ипполитов, «замкнутый, сдержанный, элегантный и очень красивый, Георгий Гурьянов стал законодателем вкуса, воплощением Стиля и Денди с большой буквы. Таким же сдержанным и замкнутым стало и его искусство».
От нарциссического упоения бывшего владельца собой осталась одна только ванная с антикварным писсуаром и краном от биде, вмонтированным в старинную мраморную раковину (никакой другой не подходил по диаметру). Музейная экспозиция дрейфует в целомудренно-нейтральную тему писем из пионерского лагеря (любимого младшего сына дома звали Юрочкой, сам он подписывался только как Георгий), ранних музыкальных увлечений, открытий, сделанных во время поездок за границу.
Но и раздетый до иголочки и булавочки Гурьянов все равно ускользает, оставаясь непонятым, «последним денди». «Это не консервы распада и не глянец, — говорит Александр Боровский. — Это существование на грани рок-музыки и живописи. «Кино» и Гурьянов не стали мировой попсой, они остались в негламурной культуре». По мнению Боровского, это приграничное состояние музей отражает достоверно. А руины, превращенные в функциональную площадку, позволяют развиваться. В планах команды музея — музыкальные программы и кинопроизводство.
Память зияет
В январе 2026-го в Санкт-Петербурге заявил о себе Музей ОБЭРИУ. Он открылся выставкой — репетицией будущего музея. Музей ОБЭРИУ — это выкупленная владельцем «ИМА Групп» Андреем Гнатюком коммунальная квартира на Съезжинской улице, когда-то принадлежавшая родителям поэта Александра Введенского. Введенский жил в ней до 1930-х годов.
Во вступительной части, в пространстве бывшей кухни, куда приводит черная лестница квартиры, куратор и создатель музея Юлия Сенина рассказывает и про объединение поэтов-авангардистов, и про частную жизнь героев: кто такие Александр Введенский, Даниил Хармс, Николай Заболоцкий, Игорь Бахтерев и др., про чинарей и заумников, что за аббревиатуры ГИНХУК, ОБЭРИУ, ИЗОРАМ, как случился уход в детскую литературу, про поэтов с философами и художниками. Все это — реконструкция по документам, уцелевшим в войну и блокаду, сохраненным в семьях наследников после всех арестов и обысков, по мемуарам, написанным в 1960-х. Как метко заметил искусствовед Илья Доронченков, замдиректора ГМИИ им. Пушкина по научной работе, «эпоха обэриутов оставила после себя зияние».
Чтобы представить масштаб задачи поиска, на первой выставке музей представил экспонаты: детские книги, автографы, личную переписку, которая хранится сегодня в коллекциях Вениамина Голубицкого, Дмитрия Разумова, Михаила Сеславинского, Константина Эрнста, Ильдара Галеева, Владимира и Кристины Березовских, издательства «Вита Нова». Многие предметы выставлены впервые. «Нам было важно показать, что появилось пространство, в стенах которого можно объединиться, — говорит Юлия Сенина. — И нам никто не отказал. Входным билетом в сообщество коллекционеров стала эта квартира».
Из находок, которые дала коммуналка на Съезжинской, — отметки замера роста детей, сделанные простым карандашом на торце двери (когда в 1928 году Введенских уплотнили, анфиладные двери зашили), и красный отпечаток руки (предположительно, Даниила Хармса) на штукатурке в комнате Александра Введенского. В маленькой комнате Введенского, в плане напоминающей неправильную трапецию, звучит запись 1970-х годов стихов Введенского голоса Тамары Мейер-Липавской, которая воспроизводит манеру декламации поэта. На стене — записка на листке из блокнота. Это прощание Александра Введенского с семьей. Вероятно, листок был выброшен из окна арестантского поезда в Харькове в сентябре 1941 года, когда Введенского обвинили в контрреволюционной деятельности. По воспоминаниям пасынка Александра Введенского, Бориса Викторова, как их воспроизводит коллекционер Ильдар Галеев: «Сашу увели из дома под конвоем. Спустя день к нам пришел человек в кителе и передал эту записку». Впервые записка была показана в декабре 2024 года на выставке к 120-летию Александра Введенского в Галерее Галеева. «Я временный хранитель семейного архива Введенского, — рассказывает Галеев. — Борис Александрович Викторов волновался за судьбу архива и завещал мне его хранить. Осенью 2022 года он передал несколько папок из Харькова в Европу. Оттуда я вывозил их окольными путями».
В архивах на выставке есть и комическое. Например, в своих дневниках художница Алиса Порет, описывая жизнь в Ленинграде в 1920-х годах, называет Введенского и Хармса своими «основными подругами». И приводит такой диалог Введенского и фининспектора, состоявшийся в комнате поэта на Съезжинской:
— Я опишу имущество.
— Пожалуйста.
— Да у вас ни черта нет.
— Как же, вот — описывайте.
(На двери огромным гвоздем была прибита черная дамская перчатка.)
— А стола нет. Где едите?
— В столовой Ленкублита.
— А стихи где пишете?
— В трамвае.
— Да неужто вы здесь спите?
— Нет, я сплю у женщин.
Музей ОБЭРИУ, по сути, возникает в тот момент, когда в атмосфере квартиры звучит голос экскурсовода-перформера. Этот формат куратор музея Юлия Сенина впервые применила в музее «Полторы комнаты». «Вместе с куратором Анной Наринской (признана иноагентом) мы думали о том, как заполнить пустоту. Как рассказать, что мемориальный музей может быть музеем пустоты и музеем отсутствия, — рассказывает Сенина. — В Музее ОБЭРИУ экскурсии создают 70% впечатления. Но не стоит забывать, что у нас есть свидетели времени. Стены, росписи на потолке, подлинные паркеты. Мы напрямую работаем с памятью, с наследием. Работа с прошлым для нас — динамический процесс. В формате экскурсии, например, он занимает два часа».
Владелец музея Андрей Гнатюк уточняет: проект музея не сводится к перформансу. Экспозиция будет строиться вокруг формирующейся коллекции и выставочных проектов. «Сейчас мы готовим большую программу событий, от конференций до чтений и фестивалей в партнерстве с издательствами и экспертами при активном вовлечении посетителей музея. Музей — это прежде всего именно сообщество, которое он вокруг себя объединяет», — говорит Андрей Гнатюк.
Юлия Сенина отмечает, что при всем многообразии возможных форматов работы с пространством самый желанный — сделать так, чтобы посетители могли оставаться в квартире наедине. «За год, что шла реставрация и мы почти жили в этой квартире, мы поняли: стихи обэриутов здесь звучат как нигде», — говорит Юлия Сенина.
«Мы не пытаемся ни консервировать, ни реставрировать прошлое, — говорит Гнатюк. — Это попытка осмыслить наследие обэриутов и вернуть его в культурный диалог». Он считает, что момент для возвращения обэриутов наступил: «Они предлагали парадоксальную оптику, позволяющую увидеть привычное иначе, и сегодня интерес к такому способу мышления вновь усиливается».